Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я остановился. Перевёл дыхание. На моём плече Фырк сидел неподвижно, и только по частому стуку его сердца, я понимал, что он в сознании.

— Если вы хотите выжить, — сказал я, и голос мой упал до низкого, спокойного тона, — вам придется снова работать с людьми. С такими, как я. С теми, кто готов стоять рядом с вашими молодыми, лечить их и защищать. Привязка это симбиоз. Я подтверждаю как лекарь. Фырк усиливал мои способности, а я давал ему цель, знания и защиту. Мы работали в паре, и в этой паре никто не тянулся к выключателю. Если вы этого не видите, значит, болезнь зашла дальше, чем я думал.

Я замолчал. Эхо моих слов ушло в каменные стены кратера и пропало.

В амфитеатре стояла тишина.

Тяжёлая, каменная, и в ней я слышал ровный собственный пульс. Адреналин пошёл на спад, и вместе с ним уходила та острая ясность, которая держала мой голос ровным последние минуты.

Змей медленно отвёл голову назад, кольца его тела подобрались, словно он сжимался для удара или для отступления, и по тому, как ходили у него желваки за чешуёй, я не мог определить, что именно.

Первой заговорила Хорста.

Черепаха подняла голову, и движение это было таким медленным, что я успел сосчитать четыре собственных вдоха, пока её темные и глубокие глаза не остановились на мне. Голос её вошёл в мою голову мягко, без вибрации и давления.

— Мальчик говорит больно, — произнесла Хорста. — Но говорит верно. Мы потеряли четырнадцать молодых духов за последние пару лет. Я считала. Никто из Совета не считал, кроме меня.

Альдо на перекладине качнул хвостом. Куница повернула острую мордочку к Люмьеру.

Орёл сидел неподвижно. Звёздные крылья лежали вдоль тела и глаза, два белых провала без зрачков, были направлены на меня. Я не мог по ним прочитать эмоций, потому что у звёздного орла мимики не существовало в человеческом понимании, но по тому, как он медленно повернул голову к Змею и обратно ко мне, я уловил колебание. Люмьер взвешивал.

Змей зашипел. Шипение было тихим и ядовитым, и от него по нижним ярусам амфитеатра прошла волна беспокойства, от которой медведь на первом ряду шевельнулся, а волки прижали уши.

— Красивые слова, — прошипел Змей. — Каждый предатель начинал с красивых слов. Этот смертный простоит рядом с бурундуком десять, двадцать лет, а на двадцать первом включит генератор. Что ему помешает его включить?

— Этот смертный три часа назад оперировал собственную мать в стволе мозга, — ответил голос Альдо, и куница выпрямилась на перекладине, янтарные глаза сузились. — Он вскрыл ей череп, убрал кристалл из ствола и зашил, а потом развернулся к своему отцу и сказал, что вырвет катетер и обесточит аппарат, если тот не уберёт оружие от его беременной жены. Он был готов убить пациентку, чтобы защитить свою семью. Это не поведение человека, собирающего батарейки, Великий Обвинитель. Это поведение лекаря, у которого есть предел, и предел этот обозначен ясно.

Змей повернул голову к Альдо. Язык выстрелил из пасти и замер между ними в воздухе.

Люмьер расправил крылья.

Движение было коротким, но от этого движения по амфитеатру прокатилась волна давления, придавившая разговоры и шорохи к каменному полу. Ярусы затихли мгновенно.

— Довольно, — сказал Люмьер. Голос орла ударил меня в солнечное сплетение, и Фырк на плече вздрогнул. — Совет выслушал обвинение. Совет выслушал защиту. Совет видел то, что произошло в Эфесе, своими глазами.

Орёл сложил крылья обратно и повернул голову ко мне. Белые звёзды вместо глаз были направлены мне в лицо, и я выдержал этот взгляд, потому что за последние сутки привык смотреть в глаза существам, способным подкосить нормального человека одним видом.

— Смертный прав, — произнёс Люмьер, и от этих двух слов по ярусам прошёл вздох, шелест сотен голосов, медвежий рык и шорох лунного пламени. — Изоляция сделала нас слепыми. Мы спрятались от предательства и позволили угрозе расти у нас под носом, пока она не сожрала целый город.

Люмьер помолчал. Была абсолютная тишина.

— Приговор бурундуку отменяется, — сказал он.

Фырк дёрнулся. Коготки, державшие воротник рубашки, разжались и тут же сомкнулись снова, и я почувствовал, как по его телу, от загривка к хвосту прошла короткая судорога, та самая, которую я сотни раз ощущал после того, как тяжёлый пациент начинал дышать самостоятельно. Фырк выдохнул, и его маленькое тело обмякло, и хвост, задранный трубой, опустился и повис.

— Двуногий, — тихий сиплый голос Фырка раздался в моей голове. — Ты… ты правда только что поставил диагноз Совету Старейшин?

Я не ответил. Люмьер ещё не закончил.

— Но, — продолжил орёл, и интонация его изменилась, стала жёстче, с металлическим призвуком, — слова, сказанные здесь, требуют подтверждения делом. Ты говоришь, что привязка, это симбиоз. Ты говоришь, что люди и духи способны работать вместе. Докажи.

Люмьер наклонил голову, и звёздные глаза оказались ближе, в двух метрах от моего лица, и холод, шедший от его перьев, лёг на кожу лба.

— Установка твоего отца в Эфесе остановлена, но сеть цела. Радулов выстраивал инфраструктуру по всей Европе, и у этой сети есть центральный узел, хаб, куда стекалась выкачанная Искра. Найди этот хаб. Уничтожь его. Верни украденное. Тогда Совет поверит, что Лукумон стоит того Пакта, о котором говорил лев.

Я обвёл взглядом амфитеатр. Люмьер с холодными звёздными глазами. Змей, чьи кольца по-прежнему были подобраны для броска. Хорста, медленно кивавшая тяжёлой головой, и Альдо, чей хвост обвивал перекладину с удовлетворением существа, получившего именно тот результат, на который рассчитывал.

Условие было жёстким. Найти и уничтожить сеть международного террориста, магистра-менталиста, десять лет ускользавшего от Канцелярии Императора. Сделать это мне, лекарю из районной больницы, у которого единственное оружие, это скальпель и фамильяр весом в двести граммов.

Но если я откажусь, суд возобновится. Приговор вернётся. Фырка распылят, и всё, что я сказал здесь о симбиозе и партнёрстве, окажется тем, чем Змей считал это с самого начала: красивыми словами.

— Согласен, — сказал я.

Фырк на моём плече поднял голову.

— Двуногий, — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, на что подписался?

— Понимаю, — ответил я мысленно.

— Нет, не понимаешь, — сказал Фырк, и в его голосе, впервые за весь этот день, мелькнула знакомая ворчливая интонация, от которой у меня потеплело за грудиной.