Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

— Регина, иди сюда! — позвал я тихо. — Это не липа. Это вишня.

— Вишня? — глаза жены округлились, в их глубине вспыхнуло недоверие и злость. — Кому понадобилось сажать здесь это?

Если бы я не остановил её, Регина принялась бы раскачивать дерево, чтобы выдрать его с корнями. Я понимал её чувства: вишня цвела в саду того Мага, возлюбленного Фарфелии, который и отдал её на заклание. Но одновременно видел другое: кто бы ни посадил сюда это дерево, оно прочно вросло в землю и не собиралась так просто сдаваться.

— Регина, послушай! Вишня очень капризна в уходе и стоит дорого. Кто-то ухаживает за ним, и не думаю, что этот кто-то посадил дерево с дурной целью. Уверен, Фарфелии это бы понравилось.

Я обнял жену за плечи и дал ей выплакаться. Так мы и простояли около часа, слушая тишину. Уходя, Регина повязала на дерево свой шейный платок ярко-бирюзового цвета.

Она всё оглядывалась, чтобы удостовериться, что он не улетел.

— Ты прав, Рандал. Как всегда. Думаю, Фарф бы это очень понравилось.

Я ничего не ответил и лишь крепче стиснул руку своей ламии. «Я люблю тебя», — говорил этот жест, и Регина, подняв глаза, улыбнулась.

Василий Высоцкий

Наладчик

Глава 1

«Каждая хозяйка знала, что если шнурки ботинок растрепались из-за того, что у них отлетел наконечник, то нужно не новые шнурки покупать, а просто обрезать торчащие нитки, покрутить кончик шнурка пальцами, чтобы заострить его и обмакнуть в клей или в бесцветный лак для ногтей — когда высохнет, будет отличный новый наконечник»

Маленькие хитрости

Последнее, что врезалось в память — это тошнотворный, визгливый свист. Тот самый звук, от которого внутри всё обрывается в ледяную пустоту, потому что инстинкты старого солдата не обманешь: этот песец прилетел по твою душу. Год две тысячи двадцать шестой, серая крошка раскрошенного бетона, летящая в лицо, густой запах гари, раскаленного металла и… вспышка.

После вспышки темнота. А потом — грохот. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки.

Мозг еще не успел включиться, не успел осознать — жив я или уже рапортую апостолу Петру о прибытии, а тело сработало на чистых, вбитых годами тренировок рефлексах. Мое старое, изношенное семидесятипятилетнее тело, годами натасканное выживать там, где выжить в принципе невозможно.

Стоп. Какое, ко всем чертям, старое?

Я перекатился по холодному, неровному бетону с такой звериной, пружинистой легкостью, словно скинул лет пятьдесят и двухпудовый рейдовый рюкзак в придачу. Ни привычной стреляющей боли в пояснице, ни предательского хруста в простреленном когда-то колене.

Охренеть! Я двигался как вода!

Грохот еще висел в воздухе, а я уже резко ушел с линии потенциального огня, краем глаза выхватил стоящий рядом силуэт и врезал по ногам. Подсечка вышла идеальной, прямо как по жизненному учебнику.

Неизвестный противник коротко охнул и рухнул на пол спортивным манекеном. Доли секунды — и я уже гарцую верхом на нём. Жестко фиксирую его руку, выворачивая на болевой излом, колено вжимаю между лопаток, перекрывая кислород. Беру «языка», и готовлюсь выбивать информацию. Голосом же ударяю по ушам:

— Лежать, сука!!! Кто? Откуда? Сколько стволов на позиции?

— А-а-а-а! Генка, ты чё, сдурел⁈ Пусти, падла, руку сломаешь! — истошно, с петушиными нотками взвыл подо мной «пленный».

Голос ломающийся, подростковый. И слова какие-то… не те.

Я замер, тяжело, со свистом втягивая воздух. Мои ноздри расширились, анализируя знакомый коктейль запахов: нигрол, пролитая солярка, застоявшаяся пыль и ядреный дух дешевой махорки.

Никакого кордита! Никакого запаха жженого тротила или горелой плоти!

Я чуть ослабил хватку и скосил глаза. Подо мной, размазывая по лицу грязь, лежал тощий, долговязый пацан в мешковатой промасленной робе. Нос испачкан, оттопыренные уши горят, а в глазах — неподдельный животный страх пополам с обидой.

А вокруг… вокруг не было дымящихся развалин командного пункта!

Был огромный, обшарпанный гараж с высокими потолками, залитый тусклым светом из немытых, затянутых паутиной окон. И прямо передо мной валялся перевернутый деревянный поддон, вокруг которого живописно раскатились гаечные ключи, какие-то замасленные шестерни и здоровенная кувалда.

Вот тебе и «взрыв снаряда». Что это за хрень?

— Мордов! Ты белены объелся, мать твою за ногу⁈ — раздался сверху раскатистый, по-военному поставленный рык, от которого, казалось, вздрогнули стекла в рамах.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, поднял голову. Надо мной, уперев правую руку в бок, возвышался суровый мужик лет пятидесяти. Синий рабочий халат, изрезанное глубокими морщинами лицо, взгляд тяжелый, давящий, как танковый трак. На левой руке, которой он в сердцах сжимал грязную ветошь, не хватало двух пальцев — указательного и среднего.

Мой внутренний сканер, отточенный десятилетиями службы, тут же выдал четкий профиль: фронтовик. Мехвод или артиллерист. Таких людей я знал, как облупленных, сам таким был еще… когда? Вчера? Минуту назад?

— А ну отпусти Мальцева и марш под капот «ГАЗона», дармоед! — рявкнул мужик. — Что тут за борьбу затеяли? Я тебе покажу, как цирк на производстве устраивать! Совсем от рук отбились, комсомольцы хреновы!

Я молча разжал захват. Пацан — кажется, его назвали Мальцевым (где-то на задворках чужой памяти щелкнуло смешное прозвище «Шуруп») — тут же отполз в сторону крабом. Он потирал плечо и шмыгал перемазанным носом.

Похоже, что я перестарался слегонца со взятием «языка».

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как в крови еще бушует адреналин, но мышцы работают с забытой, пьянящей легкостью. Глянул на свои ладони. Чистые, сильные, молодые руки. Ни старческой пигментации, ни въевшихся шрамов, ни артритных узлов на суставах. Пальцы сжались в кулаки и разжались. Идеально работают. Без хруста!

Взгляд продолжил машинально сканировать помещение, метнулся по стенам и зацепился за детали. Плакат «Не стой под стрелой!», пожелтевшая схема устройства карбюратора. И между ними — пухлый отрывной календарь на картонке. Крупные чёрные цифры и буквы, напечатанные на шершавой бумаге: «14 апреля 1970 года. Вторник».

Твою мать! Это что? Раритет из прошлого? Или…

Да ну не-е-е! Не может такого быть!

Я сделал два шага к здоровенному, лупастому грузовику ГАЗ-51, который зеленым слоном стоял посреди бокса, и заглянул в круглое зеркало заднего вида, закрепленное на длинной дуге. Оттуда на меня смотрел не седой, испещренный морщинами семидесятипятилетний отставник Михаил Иванович Коростелёв, который отправился воевать за своих ребят.

Да, за своих: за старшего и за младшего, которых призвали в ряды доблестной Российской Армии для выполнения воинского долга, а потом приставили к