Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

доставить ему такого удовольствия. Они снова погрузились в сумрачные недра замка, но там, где стоило бы идти прямо, Ишинори зачем-то свернул и спустился совсем по другой лестнице, нежели надо. Впрочем, Хаято не готов был поклясться, что верно запомнил дорогу.

Зато они попали в просторный зал с лабиринтом стеллажей, в которых хранились свитки и деревянные таблички. Должно быть, это библиотека. Ишинори восторженно вздохнул и устремился вперед, но его остановил негромкий голос, нараспев декламирующий стихи:

– Чувства мои к тебе

Что вишня в саду.

Сколько бы зим ни прошло,

В памяти вечен

Розовых гроздей цвет.

Хаято встал рядом с Ишинори, и в просвет между свитками они увидели за столом молодого человека. Устремив затуманенный взгляд в пустоту, он водил в воздухе кистью, рисуя невидимые иероглифы. На вид он был уже не так чтобы юн, с широким, немного опухшим, но очень вдохновенным лицом. Его облачение – зелёное верхнее платье-икан, из-под которого виднелся красный нижний слой, – выдавало в нем человека со вкусом, ведь эти цвета отлично подходили сезону.

Хаято вышел из-за стеллажа, и парень вздрогнул и выронил кисть, чудом не опрокинув тушечницу.

– Кто здесь? – Он заметил Хаято и сердито цыкнул: – Кто пустил слугу в эту обитель вдохновения?

Он угрожающе поднялся из-за стола, но даже высокая шапочка эбоси не дала ему возвыситься над Хаято, на котором головного убора не было вообще.

– Простите великодушно, – выплыл вперед Ишинори и учтиво склонил голову. – Боюсь, мы невольно помешали вам упражняться в стихосложении. Примите наши глубочайшие извинения. Поэзия любит одиночество.

– И… именно, – важно поддакнул парень в зеленом и зыркнул на Хаято уже не так враждебно. – Сразу видно воспитанного человека. Но что-то прежде я вас не встречал. Моя тетя была замужем за двоюродным братом господина Окамото. Вы тоже с ним в родстве?

При этом в его глазах появилась тень настороженности.

– Не совсем, – уклончиво ответил Ишинори, – скажем так, мы лишь пользуемся его благосклонностью и добротой.

Хаято помалкивал, позволяя Ишинори профессионально умасливать очередного местного обитателя. Сам же пока предпочел наблюдать.

– По вашим речам слышно человека образованного и в высшей степени воспитанного, – расслабился тот. – Мое имя Сёхэй, я скромный раб слога.

– Вы преуменьшаете свой талант! Мы с другом имели честь услышать ваше стихотворение, и оно задело струны наших сердец. Хаято-кун, подтверди.

– Типа того, – буркнул он, не желая влезать в этот обмен любезностями.

Сёхэй как бы между прочим бросил взгляд на разложенные на столике чистые листы, и Ишинори снова поклонился.

– Ну, не будем и дальше стеснять вас. Полагаю, снова свидимся за ужином.

– Да-да, свидимся, – кивнул Сёхэй и тут же, усевшись за стол, принял величественную позу мыслителя. Ишинори тихо фыркнул, так, чтобы услышал только Хаято, и вышел из библиотеки.

Там он позволил себе еще и наморщить нос, будто почувствовал дурной запах.

– Какое самомнение. «Скромный раб слога», – передразнил он. – Бездельник.

Хаято, признаться, такого не ожидал и уставился на Ишинори с удивлением.

– Что? – дернул плечом тот. – Не заметил, как поменялось его лицо, когда он подумал, что грубит родственникам хозяина? Наверняка живет тут нахлебником.

– Ну, тип он неприятный, – согласился Хаято.

И уже второй, кто принял его за слугу.

Они вернулись к лестнице, ведущей в холл. У подножия их поджидал красивый юноша в неброском темно-синем хлопковом кимоно. Одежда – а еще прическа в виде узла на макушке, стянутого тканевой лентой – выдавала в нем человека из простых.

– Вы гости господина Окамото? – с поклоном спросил он, когда они спустились. – Мое имя Ютака, я личный слуга господина. Позвольте мне проводить вас в обеденный зал. Все уже начали собираться.

– Твоя речь хороша, – похвалил Ишинори. – Ты довольно образованный юноша, иначе не служил бы столь незаурядному человеку, как господин Окамото.

– Вы мне льстите. Я лишь сопровождаю господина повсюду, вот и выучился кое-чему. Сюда, пожалуйста.

Он пошел впереди, и поэтому только Хаято мог видеть, как Ишинори хмурил брови, поглядывая ему в спину. Хаято уже понял, что мысли и слова у него не всегда сходятся: вслух он мог петь льстивые песни, а про себя презрительно кривиться. И это бы оставило Хаято равнодушным, если бы не досадное ощущение, будто его обманули. Будто раньше все было совсем не так.

Но когда это – раньше?

В обеденном зале хватило бы места для целого собрания, но сейчас за длинным столом сидели лишь трое – поэт Сёхэй и еще пара молодых людей напротив, оба в роскошных платьях из расписного шелка и черных шапочках. Один, придерживая широкий рукав, подливал в рюмку другого, а тот опустошал ее с неприличной скоростью и частотой.

– Вы, Нагава-сан, наверняка весьма образованны и всесторонне одарены, – льстил ему Сёхэй. – Как смотрите на то, чтобы вместе посвятить этот чудесный вечер стихосложению?

– Чудесный вечер? – фыркнул названный Нагавой и со стуком поставил рюмку. – Ты, я вижу, совсем спятил? Или нам выгнать тебя под дождь, раз ты сам его не замечаешь?

Ютака со стуком задвинул сёдзи, и все трое обратили внимание на пришедших.

– Это еще кто? – с недовольством протянул изрядно поднабравшийся Нагава. – Если тоже пришли в родственники набиваться, так я этого не позволю. Старик еще не помер, а уже тянутся не пойми кто.

– Пасть заткни, – велел Хаято. Гадости, лившиеся изо рта этого хлыща, стали последней каплей. – Или я за себя не ручаюсь.

Нагава смешно захлопал глазами, застигнутый врасплох. Его товарищ виновато поклонился, не вставая с места.

– Простите Нагаву, господа, он немного не в себе от переживаний за дядю. Меня зовут Мацуда Кодзи, прошу, присаживайтесь с нами.

Хаято еще злился, но Ишинори воспользовался приглашением и опустился рядом с этим Мацудой, а Хаято оказался с самого краю стола. Ютака остался стоять на коленях у входа.

– Так, значит, Окамото Такаюки ваш дядя? – вежливо поинтересовался Ишинори.

– Да, и что с того?

– Ничего. Мы тут случайно, – он повернулся к Хаято, – путешествуем с другом, по мере сил помогает людям. Мы оммёдзи.

Эти слова возымели действие, и теперь на них смотрели иначе: поэт Сёхэй с испугом, Нагава – с подозрением, а его друг Мацуда – с интересом.

– Воистину с нами за столом достойные э-э-э… мужи, – первым заговорил Сёхэй.

Ишинори мило улыбнулся.

– Мы лишь в начале длинного и сложного пути, прошу вас, не преувеличивайте наши заслуги.

Хаято перестал вслушиваться. Заскучав, он скользил взглядом по свиткам на стенах, пока не добрался до красивой ширмы на возвышении во главе стола. И в тот же миг из-за