Жрец двух богинь - Василий Горъ

Рассмотрев обновленные рисунки во всех подробностях, Наргиса мысленно поблагодарила Амату за подарки, быстренько ополоснулась, высушила волосы, влезла в чистый жреческий балахон и рванула в свои покои. Одеваться. А уже через половину мерного кольца переступила порог кельи Янинки и поняла, что ни на какой званый ужин Рыжая не поедет — самый младший цветок Лорака Бергена лежал на кровати, зарывшись лицом в подушку, и содрогался от рыданий!

Уже через пару мгновений Наргиса сидела рядом с подругой, ласково гладила ладонью по спутанной гриве волос и шептала то, что подсказывало сердце:

— Не плачь, маленькая… Две весны — это не так уж и много… Вот увидишь, они промелькнут, как пара месяцев, и Лорри снова будет с нами…

— Не промелькнут — мне каждая риска без него кажется вечностью! — оторвав голову от подушки, горько выдохнула девушка, шмыгнула носиком и виновато опустила взгляд: — Прости, Гис, но сегодня я улыбаться не в состоянии. Так что езжай к своим одна, ладно?

— Ладно… — сглотнув подступивший к горлу комок, выдохнула женщина, с болью в душе прикипела взглядом к зареванному личику Янинки и вдруг поняла, что просто не сможет оставить ее одну: — Хотя нет, я то— …

— Нет, ты поедешь! — приподнявшись на локте, твердо сказала Рыжая. — Твоя мать, наконец, в Таммисе, и ты обязана ее увидеть!

— Ты мне ближе, чем все мои родные, вместе взятые!

— Я знаю… — грустно улыбнулась девушка. — Но ты не только Верховная жрица Аматы, но и урожденная Лауш, а значит, не можешь позволить себе потерять лицо.

Никакой потерей лица отказ от посещения этого бала, естественно, не грозил, а вот увидеть мать было действительно очень важно. Поэтому Наргиса скрипнула зубами, поцеловала любимую подругу в мокрую щечку, решительно встала с кровати и вышла в коридор…

…Короткая поездка по вечернему городу отдохновения не принесла — горечь слез Янинки, все еще чувствующаяся на губах, заставляла Верховную снова и снова возвращаться мыслями к Лораку, двум веснам разлуки с ним и Мегги, обещаниям Аматы и возможной войне. И если бы не ямка, в которую вовремя влетело колесо кареты, и не знакомая вывеска на швейной мастерской, в которую взгляд жрицы уперся сразу после удара плечом о боковую стенку, то она прибыла бы в городское имение рода Лауш в расстроенных чувствах. А так успела загнать их в оковы воли, натянула на лицо привычную маску всепрощения и даже потренировалась одаривать страждущих благословением богини.

В общем, на площадку перед парадной лестницей Верховная вышла готовой ко всему. Благосклонно улыбнулась старшему брату, встречающему подъезжающих гостей в отсутствие отца, благословила молоденькую девчушку в цветах рода Каиш, судя по румянцу на щечках, наконец, дождавшуюся своего первого выхода в свет, и без особого труда парировала укол Юбера, заметившего за ее спиной пару чужих Защитников:

— Смотрю, ты перебралась в другой цветник? Или даже в два?

— Глаза в порядке — видят все, что позволяет освещение. А с головой явные проблемы — ты не в состоянии понять очевидное. Знаешь, эта болезнь не лечится, так что на месте отца я бы проявила великодушие и удавила тебя во сне.

Пока брат нервно кусал себя за ус, пытаясь сообразить, чем ответить на пропущенный удар, она нанесла еще один — величественно прошла мимо и даже успела подняться на несколько ступенек без сопровождающего!

Тихий шепот «с-сука!», донесшийся из-за спины, и перестук сапог заторопившегося наследничка поднял настроение, поэтому между створок парадных дверей она прошла, как таран сквозь покосившийся плетень. А сотню с лишним ударов сердца спустя без всякого внутреннего сопротивления остановилась в шаге от порога большого зала для приемов и вперила тяжелый взгляд в глашатая:

— Не Лауш, а Берген. А в остальном все верно. Жду…

Мужчина, вне всякого сомнения выполнивший приказ Юбера, стрельнул взглядом за ее плечо, ища поддержки второго человека в роду, но очень быстро понял, что помощи не дождется, и хорошо поставленным голосом объявил ее имя еще раз:

— Госпожа Наргиса Берген, Верховная жрица Аматы Милосердной!

Как и следовало ожидать, такое вопиющее нарушение правил приличий, как объявление очередного гостя аж два раза, не могло остаться незамеченным — все гости, собравшиеся в огромном помещении, тут же повернулись к дверям и зашушукались. А Гиса, одарив глашатая всепрощающей улыбкой, неторопливо двинулась… прямо. К креслу на возвышении, в котором восседала ее мать. На наступившую тишину не обратила никакого внимания, так как видела только лицо женщины, некогда подарившей ей жизнь — глубокие морщины, просвечивающие даже через толстый слой пудры, отвисшие нижние веки и темные круги под глазами, выцветшие тонкие губы и все остальное, чем неумолимое время отметило ту, что доживала свои последние весны.

— Здравствуй, мам! — негромко выдохнула она, ступив на первую ступеньку из трех. — Я ждала тебя еще прошлой зимой.

— Неважно себя чувствовала… — начала, было, Лауш-старшая, но наткнулась на бешеный взгляд дочери и опустила глаза: — Прости его, он не ведает, что творит!

— Передай ему, что если он еще раз не отпустит тебя ко мне, то я возложу руки на алтарь Майлары, получу помощь и отправлю к отцу самую лучшую Карающую Длань!

— Доченька, так нельзя… — начала, было, несчастная женщина, но увидела, как прищурилась Гиса, и торопливо кивнула: — Передам. Слово в слово. Обещаю!

— Отлично! — удовлетворенно оскалилась Верховная, повернулась к брату, возложила правую руку на его предплечье и призвала Искру: — Завтра утром мама должна быть у меня в монастыре! Кстати, тебе этот визит тоже не помешает. Иначе как я верну мужскую силу, которую только что забрала?

Юбер побагровел, кинул взгляд на Защитников, замерших на расстоянии шага от своей подзащитной, и рванул кружевной воротник, сдавивший вздувшуюся шею.

— Угу, я сука! Но мать люблю куда больше всех вас, вместе взятых… — холодно усмехнулась Верховная, провела ладонью по иссохшему плечу родительницы, вливая в него Жизнь, и едва заметно вздрогнула, услышав за спиной счастливый вопль:

— Гиса-а-а!!!

Пара десятков весен разлуки изменили Гийора Тамма, ее троюродного брата и вечного соратника в любых детских шалостях и проделках, в лучшую сторону. Высоченный, широченный, мощный, но при этом очень пластичный, он стал похож на медведя, вставшего на задние лапы. А вот улыбка осталась прежней — искренней, открытой и очень-очень доброй. Ну, а от счастья, которым горели его глаза,