Умереть или выжить - Виктория Рогозина

чем в этих железных каютах. Воспоминание накрыло её окончательно — резкое, яркое, как вспышка: тот вечер, звук шагов, глухой голос, внезапный страх, который тогда она не смогла объяснить.

Она снова увидела чужие глаза в темноте… И теперь понимала: это были его глаза.

Макс стоял за её спиной, не отпуская, будто давая ей время свыкнуться с осознанием. А Лера едва дышала, чувствуя, как к горлу медленно подступает дрожащий, ледяной ужас того вечера, который она так долго пыталась забыть.

И она вспомнила. Не просто темный переулок и маску. Она вспомнила запах — кожи, дождя и чего-то чужого, опасного. Вспомнила, как грубая ткань его перчатки натирала щеку. Как ее собственное тело, скованное страхом, внезапно отозвалось на его силу предательским трепетом. Утром она говорила подруге о решительности, о мужчине, который не будет спрашивать, а просто возьмет. И вот он взял. Год назад. И сейчас.

Абсурдность происходящего достигла пика. Она, прижатая к двери в подъезде собственного дома, испытывала невыносимое наслаждение от рук незнакомца, который когда-то стал для нее воплощением кошмара. И этот кошмар теперь ласкал ее с такой пронзительной нежностью, что все ее существо восстало против самой себя. Стыд сгорал дотла в мгновенно вспыхнувшем огне. Мысли спутались, уступив место одному лишь животному, всепоглощающему чувству. Волна нарастала, горячая и густая, сметая страх, стыд, саму память. Она закричала, глухо, уткнувшись лицом в дверь, ее ноги подкосились, и только его тело, жесткое и неподвижное, удержало ее от падения.

Она видела звезды позади закрытых век, слышала собственное бешеное сердцебиение в ушах. И сквозь этот гул до нее донеслось его тяжелое, прерывистое дыхание. Губы снова коснулись ее затылка — на сей раз почти что с нежностью.

Потом давление исчезло. Лера, все еще дрожа, медленно, с трудом обернулась. В длинном, тускло освещенном подъезде никого не было. Только легкий запах ветра и далекий шум города за дверью. Было пусто. Будто его никогда и не было.

Она простояла так, кажется, очень долго, опираясь о холодную дверь, пытаясь поймать воздух. Щеки горели, тело ломило, как после тяжелой болезни. А внизу живота все еще пульсировало смутное, стыдное эхо.

Последующие полгода она ловила себя на том, что вглядывается в тени переулков, ищет в толпе высокую, скрытную фигуру. Прислушивается к шагам позади спиной. Иногда по ночам ей казалось, что она слышит его голос, тот самый, низкий и глухой, у самого затылка.

Но его больше не было. Только тень, только призрак, оставивший в ней незаживающую, странную рану, в которой боль и запретное наслаждение навсегда сплелись в одно целое.

Лера выпрямилась, отшатнувшись от двери. Голос дрожал от ярости и унижения:

— Ты псих… Больной человек! Как ты смеешь…

Он не дал ей договорить. Резкое движение — и его ладонь снова легла на низ ее живота, прижимая всем телом к холодному металлу. Пальцы вновь скользнули под ткань, и она вздрогнула, но уже не от страха, а от стремительно нарастающего, ненавистного себе возбуждения.

— Молчи, — его губы снова коснулись ее затылка. Дыхание было горячим и неровным. — Ты слишком долго меня игнорировала. Делала вид, что не замечаешь. Что не помнишь.

Его пальцы двигались с гипнотической, неумолимой точностью, вычерчивая на ее коже узоры, от которых перехватывало дыхание. Она пыталась бороться, вырваться, но тело предательски выгибалось навстречу, исторгая тихий, сдавленный стон.

— А я… — его голос прозвучал как признание и как приговор, — … следил. Ждал.

Она собралась с силами, чтобы прошипеть: «Гребаный сталкер…», но в этот самый момент волна накрыла ее с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Ноги подкосились, и только его железная хватка удержала ее от падения. Она повисла на его руке, беззвучно крича в ладонь, которую сама же прижала ко рту, сотрясаемая конвульсиями оргазма, смешанного со слезами ярости и стыда.

Он тяжело дышал ей в шею, все еще прижимая к себе. Через тонкую ткань куртки она чувствовала бешеный стук его сердца. Или своего? Все смешалось в оглушительном гуле в ушах.

Когда спазмы стали стихать, оставив после себя дрожь и пустоту, он медленно отпустил ее. Лера едва устояла, опершись о дверь.

Повернувшись, она снова увидела лишь пустой, освещенную тусклой лампочкой каюту. Только запах его кожи и влажное пятно на двери от ее дыхания напоминали о том, что это не было кошмаром. Она осталась стоять напротив него, всё ещё помня его прикосновения, и с мыслями, запутавшимися в паутине страха, гнева и чего-то еще, о чем она боялась себе признаться.

Глава 18

На маяке мерцал темный экран, и все стояли так тихо, будто боялись дышать. Никто не знал, что будет дальше — объявят имя? Грохнет что-то? Выключится свет?

Но… ничего не происходило.

Анатолий медленно провел взглядом по лицам ребят, словно проверяя — все ли еще тут, все ли дышат. Минуту никто не шелохнулся. Потом вторую. Пятую. И за все это время не было ни звука, ни вибрации, ни синтеза голоса, ни таймера — ничего.

Они были живы. Все.

— Походу… повезло, — неуверенно выдавил Данила, отступая от стола. Он держал пистолет так, будто тот жег ему ладони.

— Нельзя быть уверенными, — тихо, но твердо сказала Даша. Она стояла чуть в стороне, все еще бледная, взгляд цеплялся за каждого по очереди.

Стас шумно выдохнул, провел рукой по лицу и сказал:

— Слушайте, ну… нам нужно держаться вместе. Хватит сраться. Если мы хотим выжить — только вместе. Понимаете? По одиночке нас перемелет.

Он перевел взгляд на Марину — сестру, которая стояла рядом с ним, дрожала, но крепилась. Марина согласно кивнула, будто боялась, что если скажет что-то вслух, голос сорвется.

Света, побледнев, как мел, сказала:

— Я сейчас… на минутку. Мне… воздух нужен.

Она дрожащими пальцами коснулась стенки, будто проверяя, что та настоящая, и вышла на маленький балкон, ведущий на старую прогнившую лестницу. Там пахло морем, сыростью и чем-то металлическим. Света оперлась ладонями о холодные перила, закрыла глаза, пытаясь прогнать дурноту.

Пока внутри спорили — что делать с телом Паши, где его оставить, как правильно, — Света смотрела куда-то вдаль. Ее дыхание постепенно выравнивалось. Ветер трепал пряди волос. Шорохи леса звучали как-то слишком громко. И вдруг она застыла. Ее глаза расширились, руки вцепились в перила, и на секунду показалось, что она перестала дышать вовсе. Через пару секунд она резко развернулась и почти влетела обратно в комнату.

— Там люди! — выдохнула она, указав рукой за себя, на лес, на камни, на