Цена весны. Книга 1 - Анна Рогачева

стоял, скрестив руки на груди, и с тоской во взгляде смотрел на свои владения — на эту серую безжизненную пустыню под низким, затянутым тучами, небом. На краю поля ветер поднял столбик пыли и закрутил его, превратив в маленький смерч.

— Пойдём в деревню, — позвала я. — Хочу посмотреть, что у людей на огородах.

— Хочешь расстроиться ещё сильнее? Там картина не лучше, можешь поверить мне на слово.

— Я уже расстроена. Дальше некуда.

Личные участки оказались такими же узкими полосками земли между домами и выглядели ненамного лучше общинных полей. Чуть меньше трещин, чуть больше комков, но это та же серая, безжизненная пыль.

Деревня выглядела удручающе. Несколько десятков домов стояли вдоль узкой улицы, которая когда-то была вымощена камнем, а теперь превратилась в месиво из грязи. Воздух пах дымом, который поднимался над крышами.

У каждого дома теснились хозяйственные пристройки: покосившиеся загоны для скота, которые сейчас были пустые, с вытоптанной землёй внутри; навесы из жердей, под которыми прятались поленницы дров и коробы с углём.

На протянутых между зданиями верёвках сохло тряпьё. В луже у дороги валялось разбитое корыто.

Я смотрела на деревню и понимала, что дома до сих пор стоят только потому, что они из камня. Ведь камень не подвержен ни огню, ни гниению, ни быстрому разрушению. Даже спустя много лет дома могут лишиться крыш и дверей, опустеть, но каменные стены продолжат стоять. А пока они стоят, у людей есть дом, и есть надежда на будущее.

— Позовите старосту, — обратилась я к одной из женщин, что вышли к нам на встречу. — И соберите всех тех, кто сейчас свободен.

Она кивнула и побежала.

Торбранд подошёл ближе и наклонился к уху:

— Ты уверена? Одд не подарок.

— А я, по-твоему, подарок? — я ответила ему также же тихо. — Постарайся пока не вмешиваться. Я знаю, что делаю, и, если не буду справляться, попрошу о помощи, сама.

— Постараюсь, Лиза.

Люди собирались неспешно, недоверчиво поглядывая на нас. Для них я была чужачкой, и вдобавок очень странно одетой. Говорю на их языке, но неправильно — слишком гладко, слишком чисто. А ещё я была женщиной, а место женщины, — на кухне.

Когда набралось человек тридцать, вперёд вышел Одд. Рыжебородый, коренастый, с огромными руками. Глазки маленькие и колючие. Он встал напротив меня, скрестив руки на груди — точь-в-точь как Торбранд, только у ярла это было спокойное достоинство, а у Одда — вызов, и довольно таки агрессивный.

— Чего тебе, чужеземка?

Я взяла долгую паузу и выдержала его взгляд.

— Нам нужно поговорить о земле, — я старалась говорить тихо, заставляя его прислушиваться к моим словам.

Одд оглянулся на своих людей, ища в их глазах поддержки, а потом с вызовом посмотрел на меня. — О земле? А что ты понимаешь в нашей земле?

— Больше чем ты, поверь мне. У меня есть глаза, и я вижу, что здесь творится. Земля мёртвая и в ней нет жизни. Ни червей, ни бактерий, ни грибницы. Органика не перегнивает — она просто лежит и сохнет. И даже если вы посеете зерно, оно не взойдёт, потому что нечему разбудить семя.

Одд хмыкнул.

— Вижу, умные слова ты знаешь. А ты докажи.

— Я и собираюсь доказать. Но для этого мне нужна ваша помощь.

Он грубо, наигранно рассмеялся. — Наша помощь? — Ты хочешь, чтобы мы слушали, как нам пахать? Мы сами знаем, как пахать! Мои деды пахали эту землю, когда твоих дедов ещё и в помине не было!

— Ну да, так и есть. Ваши деды собирали урожай, и они же его и ели! И где ваши урожаи? И где вы будете через год, если ничего не изменится?

Одд побагровел от ярости, и шагнул вперёд.

— Ты… да как ты смеешь… Глупая чужеземка! Он повернулся к мужикам: — Видали? Приходит баба, и мы должны ей кланяться? Земля наша, мы её знаем, мы на ней родились и умрём. А она…

— Хватит, Одд, — холодный голос Торбранда отрезвил его. — Послушай и прислушайся.

Он перевёл дыхание, сжав кулаки, но промолчал, переводя дыхание.

— Спасибо, — обратилась я Торбранду и повернулась к Одду. — Вы сказали, что я ничего не понимаю в вашей земле. Хорошо. Допустим, вы правы, и я действительно ничего не понимаю. Тогда скажите мне, что вы предлагаете?

Он моргнул. — Что я предлагаю?

— Да. Какие у вас есть идеи? Как сделать так, чтобы земля проснулась? Что вы делали последние три года? Чем удобряли? Какие сорта сеяли? Пробовали менять севооборот? Завозить чернозём?

Одд открыл рот. Закрыл.

— Ничего? — я оглянулась на толпу. — Ну, тогда может у кого-то есть предложения?

— А что мы можем? — выкрикнула какая-то женщина из толпы. — Нам слово не дают, и мы не можем на тинге сидеть!

— Я не про тинг. Я про грядки. Вы могли хотя бы попробовать перекопать поглубже. Принести лесной земли из-под деревьев. Сделать тёплые грядки из прелой соломы. Накрыть посадки, чтобы сохранить тепло. Собрать золу, навоз, птичий помёт, — да всё, что есть.

— Она всегда так родила, без всяких удобрений! — в сердцах выкрикнул Одд. — И у дедов, и у прадедов! А теперь вдруг перестала — и мы виноваты?!

— Я не говорю, что кто-то виноват. Я говорю, о том, что вы не искали выход. — Я сделала шаг вперёд, и Одд, сам того не желая, отступил.

— Вот вы говорите, что ничего не выйдет. Но почему? Откуда вы знаете, если не пробовали?

— Да потому что земля проклята! — выкрикнул кто-то из мужчин. — Дар угас, Боги отвернулись — чего ты хочешь от нас, чужеземка? Магией землю удобрять?

— Нет, — сказала я спокойно, глядя этому мужчине прямо в глаза. — Руками. Вы саботируете приказы ярла, — продолжала я, теперь глядя в глаза Одду. — Я знаю об этом, мне уже рассказали. Он велел готовить поля к севу, а вы тянете время. И не потому, что не можете, а потому, что не верите.

Одд молчал. Толпа молчала.

— Если вы считаете, что из моей затеи ничего не выйдет, то что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть? Прямо здесь, в этой пыли, которая даже червей не кормит? Вы этого хотите?

— Не хотим, — прошептала какая-то женщина.

— А чего вы хотите? Жить? Есть? Растить детей? Или просто сдохнуть, как собаки, потому что так на много проще, чем попробовать что-то новое?

— Ты слишком много себе позволяешь! — рявкнул Одд. Он был в ярости — я видела, как трясутся его руки, как вздуваются жилы на шее. — Ты чужая! Ты не знаешь наших обычаев!