Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова

раза боднула своей головой мою спину, как об стену, словно проверяла, насколько я настоящий.

Я видел, как взгляды гостей пересекаются на нашей группе, видел внимание матери первого брата, бабушки, взгляды скрещивались на мне и где-то у меня за спиной. Я понимал: она снова нарушила правило — и не какое-то мелкое, а из тех, за которые здесь наказывают жестоко. Возможно, даже слишком жестоко.

Хотелось развернуться, посмотреть ей прямо в глаза и спросить:«Зачем ты это делаешь?" Но я лишь сжал её запястье и отдёрнул в сторону, подальше от себя, от опасности.

Она фыркнула — да, именно фыркнула, как непослушный ребёнок — отшатнулась, со злостью выдернула руку и буркнула:

— Да больно надо!

Я невольно усмехнулся про себя. Даже сейчас — дерзкая. Не боящаяся. Не знающая, что здесь за подобные слова можно лишиться не только языка.

—---

Я увидел её впервые только вчера — когда прибыл сопровождать брата.

Моя задача была проста и неприятна: проследить, чтобы он не сбежал со своей собственной свадьбы.

Эта свадьба не имела ничего общего с любовью — она была оружием, сделкой, гарантией мира.

Императору нужна поддержка князя Цзян Цинмина — его армия, его влияние, его слово..

А самый надёжный способ привязать союзника — это породниться с ним.

Но Цзян Цинмин — человек особенный. Он не просто правитель, он отец, и отец, который обожает свою дочь. Цзян Мэйлин — его единственная радость, и он не позволит, чтобы её обидели. Ни холодом, ни равнодушием, ни тем более унижением со стороны первого брата.

А брат... не хотел этого брака.

Он никогда не скрывал этого.

И дело было не в девушке — в самом факте.

Всё, что навязано, для него — оковы.

Но отказаться он не мог.

Мы все не можем.

Есть закон рода, закон страны.

Любой из нас может потерять жизнь, но не имеет права поставить под угрозу безопасность империи.

Я понимал это лучше всех.Он должен был подчиниться, а я должен был проследить, чтобы он это сделал.

И потому ехал рядом, чтобы не дать ему сорваться. Чтобы довести дело до конца.

Да, он ненавидит меня.

Но я привык быть тем, кого ненавидят за дисциплину.

Для кого слово «долг» важнее «жизни».

Я сопровождал его до самых покоев невесты.

До той черты, где начинался ритуал, который должен был закрепить союз.

Но вмешалась его матушка, наложница Лянхуа

С её благими намерениями и привычкой всё доводить до крайности.

Она настояла на «особых благовониях» — для гармонии, для страсти, для единения душ.

Эти благовония…

Даже я, привыкший ко многому, почувствовал, как от их запаха мутнеет сознание.

А что уж говорить о хрупкой княжне и её маленькой служанке.

Наложница Лянхуа хотела усилить чувства, но, кажется, просто всё испортила.

Брат воспользовался случаем.

Он всегда умел превращать обстоятельства в оправдание.

И, чтобы отвязаться от меня, от брачной ночи, просто сунул мне в руки служанку — позаботься. Мол, она тоже под действием благовоний, её нужно спрятать, чтобы не натворила бед, и чтобы не начались расследования и слухи про «отравление» новобрачной.

Я не мог отказать — нужно было спасать ситуацию, пока никто не заметил.

—--

Перед глазами всплывали вчерашние картины — яркие, сумбурные, будто из сна.

Я помню, как впервые её увидел: из кареты, сопровождающей невесту, выбралась невысокая девушка — сонная, взъерошенная, и первое, что она сделала — потянулась, как кошка после долгого сна.

Потом, не моргнув глазом, прикрыла лицосвадебным(да, именно свадебным!) веером —от солнца!, не из приличия, не по этикету, просто потому что солнце светило в глаза.

На ней было платье, сидящее как-то неуклюже, будто она надевала его на бегу.

А на ногах —свадебные туфли.

Серьёзно.

Создавалось полное впечатление, что этосама невеста, которая в последний момент передумала выходить замуж, сдёрнула наряд и переоделась служанкой.

Она постоянно спотыкалась, путалась в складках ткани, цеплялась за собственный подол и всё равно упрямо шла вперёд.

А когда споткнулась о край платья, и с грохотом рухнула пытаясь зайти в карету, сломаласвадебныйвеер (который, напомню, вообще-то не служанке положено держать!) — и, вместо того чтобы смутиться или извиниться,встала.

Высоко подняла юбку, как будто бросала вызов всему двору, метнула на нас с братом дерзкий взгляд — и даже не поклонилась!

Не извинилась. Ни за поведение, ни за сломанный веер, ни за то, что упала прямо у ног наследника дома.

Она просто стояла — растрёпанная, упрямая, чужая — и смотрела.

Смотреланапрямую, без страха.

Так не смотрят.

Так неимеют правасмотреть — ни служанки, ни даже женщины благородного рода.

Этот взгляд был… слишком наглым, слишком свободным, слишком…в нем было слишком много всего.

Она будто проверяла этот мир на прочность.

Нарочно искала, где границы — и кто первый не выдержит.

Я тогда впервые поймал себя на мысли:как она вообще дожила до своего возраста?

С таким поведением, с таким выражением лица, с этой упрямой искрой в глазах — её давно должны были наказать.

Но, судя по всему, никто и никогда этого не делал. Почему???

Да кто она вообще такая?!!!

Даже самые развращённые придворные дамы знали, где нужно остановиться.

А эта девчонка… она просто не знала, что такое «приличие».

И не потому что игнорировала — а потому что жила будто по другим законам.

В её жестах, в мимике, в каждом неуклюжем движении — всё было до безумия неправильно.

Каждый её шаг, каждый взгляд был вызовом.

И чем больше я на неё смотрел, тем сильнее понимал — это не просто невежество.

Этосила.

Дикая, непокорная, как ветер.

Она раздражала. И в то же время… вызывала непонятное, почти болезненное притяжение.

Она была слишком настоящей. Или — слишком безумной.

—----

Когда брат передал мне эту служанку, чтобы я «позаботился» о ней, после того как они с принцессой надышались благовоний, я, признаюсь, даже обрадовался.

Это был удобный случай.

Мне нужно было понять,кто она вообще такая.

Проверить — подосланная ли она шпионка, актриса ли, или просто глупая девчонка, которая понятия не имеет, где находится.