Высшее общество - Алекс Хай

Алмазный квартал располагался прямо рядом с Центральным вокзалом и в нескольких минутах ходьбы от Мейр, главной торговой улицы Антверпена. И — что в Антверпене всегда удивляло — в исторической части совершенно не чувствовалось духа портового города. Замысловатая, торжественная архитектура больше подходила культурной столице страны. Когда-то его называли бельгийской Флоренцией. Думаю, не зря.

— Приехали, господа, — отрапортовал таксист.

Я расплатился с ним, Штиль вытащил из багажника наши сумки, и мы оказались на симпатичной узенькой улочке.

Отель располагался в отреставрированном здании восемнадцатого века. Здесь был тихий внутренний двор, фонтан со статуями, плющ вился по стенам. Швейцар в сером жилете с приколотой к лацкану медной табличкой принял у нас сумки, портье заговорил по-английски с фламандским акцентом, и через десять минут я уже стоял в номере на третьем этаже.

Окно выходило на тот самый внутренний двор, что мне понравилось. Шума улицы мне хватало и на большой Морской в Петербурге. Номер был обставлен скромно, но с хорошим вкусом — бельгийцы не любили кичиться богатством.

Штиль занял номер напротив, через коридор. Он молча кивнул мне в проёме:

— Что дальше, шеф?

— Приведём себя в порядок, потом пройдёмся по окрестностям.

— Как скажете.

Я принял душ и переоделся в лёгкий летний костюм. Несмотря на близость реки, в Антверпене стояла жара.

Со Стерном мы договорились встретиться завтра, так что сегодняшний вечер был свободен. Поужинаем позже, а пока — короткая прогулка.

Я давно решил, куда пойти в первую очередь — в лавку семьи Лившиц.

Лившицы — старый род, торговавший алмазами в нескольких поколениях. Я знал их историю не понаслышке.

В девятнадцатом веке мой отец, будучи в Брюгге по какому-то делу, познакомился с молодым ювелиром Якобом Лившицем. Они подружились, и потом, когда Якоб переехал в Антверпен и открыл собственный магазин, он стал заказывать у него камни бельгийских огранщиков.

Дело Якоба перешло сыну, потом внуку, потом правнуку и далее. Дело Лившицев пережило все встряски веков: войны, гонения, кризисы…

Лившицы обладали одним важным качеством: они никогда не торопились и никогда не ввязывались в публичные истории. Их семейное дело тихо тянулось из века в век, и до сих пор было на плаву.

Витрина их магазина выглядела довольно скромно на фоне соседей, но я знал — всё интересное всегда лежало в сейфе. Но если в Антверпене у кого и можно было спросить о цветных алмазах — то именно у них.

Мы со Штилем вышли из гостиницы. Нас окутал тёплый ветер, который донёс запах кофе из углового кафе, на соседней улице прозвенел трамвай. Мы отправились пешком.

Алмазный квартал встречал гостей во всём великолепии. Витрины тянулись одна за другой. На некоторых были изображены рекламные плакаты с моделями в вечерних платьях, на других лаконичные надписи: «Geluk Diamonds since 1924», «Klein Sons», «Freudenthal Brothers». А кое-где — и попытки эпатировать туриста: огромные стразы под прожекторами, золотые слоны размером с собаку, «настоящие бриллианты с сертификатом» по тридцать бельгийских франков.

В такие магазины заходили люди, желающие вывезти домой европейский бриллиант по разумной цене, и автобусные группы туристов. Серьёзный товар лежал за дверями без рекламы. Без подсветки. Иногда на таких дверях вообще не было вывесок.

Магазин Лившицев был на узкой улочке, в стороне от главного туристического маршрута. Узкий трёхэтажный фасад, чёрная деревянная дверь с латунной ручкой, отполированной поколениями посетителей до блеска. Над дверью висела небольшая медная табличка:

«Lifschitz Sons. Est. 1851».

И всё. Ни яркой витрины, ни выставленных образцов, ни рекламы.

Я кивнул Штилю и потянул на себя тяжёлую дверь старинного магазина.

Глава 9

Дверь магазина отозвалась тонким и весёлым перезвоном медного колокольчика, и у меня потеплело на душе.

Такой звук я в последний раз слышал в прошлой жизни, в одной мастерской на Большой Морской. С тех пор колокольчики почти везде заменили на современные системы оповещения, и я до сих пор считал, что зря.

Внутри было тихо и темновато — после уличного солнца глаза не сразу привыкли к уютному полумраку. И мне показалось, что с момента моего последнего визита к Лившицам в этом магазине почти ничего не изменилось.

Те же тёмные деревянные панели от пола до самого потолка, медные светильники с матовыми плафонами — только лампы теперь были энергосберегающими. Длинный прилавок из морёного дуба с витриной под стеклом, и на этой витрине сверкали под лампами бесцветные бриллианты разной огранки, несколько колец, аккуратный кулон и змейки браслетов. Ценников ни на одном из товаров не было. А на полках за прилавком выстроились, словно в музее, старые каталоги в кожаных переплётах, бронзовые весы, старинные увеличительные приборы.

В магазине Лившицев ничто не напоминало туристический Антверпен. Это было место, где работают, и работают тихо.

За прилавком стоял паренёк с аккуратно подстриженными тёмными кудрявыми волосами. Он был одет в чёрный костюм-двойку с белой рубашкой — стандартная форма для продавцов. Парень любезно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то отстранённое, словно парень принял нас со Штилем за случайно забредших туристов.

Я поздоровался по-английски. Парень ответил в той же манере, без акцента. У них здесь это, видимо, было первым требованием к наследнику — научиться хорошему английскому раньше, чем фламандскому. Впрочем, чем больше языков знаешь, тем лучше. Это я знал из собственной практики.

— Александр Фаберже, Ювелирный дом Фаберже, Санкт-Петербург, — спокойно представился я и протянул лицензию Гильдии и значок Грандмастера. — Я хотел бы видеть господина Лившица, если это возможно.

Парень мгновенно переменился в лице.

Не выронил мои документы, не вытаращил глаза — строгое воспитание взяло своё. Но он взял моё удостоверение обеими руками бережно, словно реликвию, и долго рассматривал с благоговением. Потом поднял глаза, удивлённо посмотрел на меня, опять на лицензию, и снова на меня.

— Прошу прощения, господин Фаберже… Пожалуйста, подождите минуту. Я позову деда. Он здесь главный…

Он осторожно положил документы передо мной на прилавок, поклонился и исчез за дверью в задней стене. До меня донёсся ритмичный стук ботинок по деревянным ступеням, а потом — несколько приглушённых возгласов.

Я оглянулся. Штиль уже занял свою обычную позицию — у двери, спиной к стене, лицом ко входу. В такого рода местах он всегда вставал именно так. Профессиональная привычка, давно превратившаяся в инстинкт. Реакция паренька на мою фамилию нисколько его не смутила — должно быть, мой телохранитель