Высшее общество - Алекс Хай

— Прошу, господа, — сказал Стерн. — Нас отведут в особое помещение для переговоров.

Под неусыпным присмотром представителя банка мы оказались в тихом сером коридоре с множеством одинаковых дверей. Клерк остановился перед одной из них и прислонил ключ-карту. Раздался щелчок автоматического замка, и сопровождающий распахнул перед нами дверь.

— Прошу вас.

Кабинет оказался довольно просторным. Посередине стоял большой стол, над ним — мощная лампа с регулятором интенсивности и спектра. На столе уже были приготовлены различные измерительные приборы: рефрактометр, дихроскоп, спектроскоп, электронные весы до сотых грамма, ювелирная лупа на штативе.

Нас уже ждали двое. Один — мужчина в чёрном костюме и с бесстрастным лицом — явно был ещё одним представителем банка. Но меня больше заинтересовал второй — тот, что сидел в кресле. При нашем появлении он неторопливо поднялся и сделал шаг навстречу.

— Барон Отто фон Кранц, — шепнул мне на ухо Стерн.

Кранц оказался высоким, сухим и прямым, как трость. Лет семидесяти, может, немногим больше. Узкое лицо, тонкие губы, длинный прямой нос. Наверняка в молодости он слыл красавцем.

На бароне был костюм-тройка английского кроя без единой лишней складки. Когда он поднимался, рукав задрался, и я рассмотрел часы — «Патек Филипп» старой модели. На безымянном пальце левой руки сверкнул перстень с родовым гербом, рисунок которого я не успел толком разглядеть.

— Господин Фаберже, — произнёс барон по-английски и протянул мне руку. — Очень приятно. Морис рекомендовал вас как редкого собеседника.

Я ответил на приветствие и невольно отметил, что у этого старика хватка была крепче, чем у иных тридцатилетних.

— Барон. Для меня честь быть представленным вам.

Стерн коротко представил Штиля как помощника. Тот молча отошёл к стене, держа выход и всех собеседников в поле зрения.

Кранц улыбнулся.

— Я давно с уважением слежу за работами вашего Дома. В моей коллекции четыре предмета фирмы Фаберже разных периодов. Миниатюрный портсигар с гильошированной эмалью восьмидесятых годов девятнадцатого века особенно мне дорог.

Я улыбнулся.

— Прекрасный выбор. Конец позапрошлого столетия — время рассвета искусства эмали.

— Дом Фаберже сохранил ту самую технологию. Это редкость в нынешние времена…

Обмен любезностями длился ещё минуту. Мы прощупывали друг друга, как осторожно проверяют хрупкий изумруд перед закрепкой.

Эксперт банка, до того стоявший у стены, кашлянул.

— Господа, готовы ли вы увидеть предмет встречи?

— Конечно, — кивнул барон. — Покажите нашему гостю камень.

Эксперт открыл ящик, аккуратно поднял подушечку и перенёс на основной стол под лампу. Затем отрегулировал свет — теперь это был нейтральный белый дневного спектра.

Я увидел самоцвет не на фотографии, а вживую — и на секунду забыл, зачем сюда пришёл.

Голубой бриллиант грушевидной огранки не просто покоился на бархате под лучами лампы. Нет, он жил! Глубокий, насыщенный голубой, и чистый, как майское небо. Редкая категория, которую обычно видишь только в больших аукционных каталогах.

Огранка стоила отдельного внимания. Длина чуть больше десяти миллиметров, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней, идеальная симметрия. Грани отбрасывали на бархат тонкие голубые блики — каждая работала, ни одна не была мёртвой.

Я надел перчатки. Эксперт банка подал пинцет с пластиковыми наконечниками. Я взял камень и сразу почувствовал его силу.

Не просто магически активный самоцвет, а по-настоящему мощный. Воздушная стихия в чистейшей своей форме. Я знал, как должны звучать алмазы, и этот звучал, как басовая струна хорошего рояля — глубоко, чисто.

Я прокатил бриллиант по углам, проверил преломление света на гранях. Под лупой ещё раз пробежался по огранке — пропорции были выверены до сотых долей миллиметра. Спектр чистый, никакой синтетики, никаких облагораживаний цвета.

Это был тот самый камень.

Я аккуратно положил бриллиант обратно на подушечку, снял перчатки и повернулся к Кранцу.

Барон сидел напротив и терпеливо ждал моего вердикта. И, конечно, всё это время следил за мной — за моим лицом, за моими руками, за паузами. Бывший дипломат, как-никак.

Я устроился в кресле напротив.

— Барон, камень великолепен. Я готов вести более предметную беседу.

Кранц улыбнулся.

— Вот за это я и люблю работать с настоящими мастерами. Никакого театра. Сразу к делу.

Он сложил пальцы домиком. Стерн отошёл к стене, не вмешиваясь, — его роль на этом этапе закончилась. Эксперт банка тихо опустил камень обратно в ящик и защёлкнул замок.

Кранц неторопливо изложил условия.

— Цена моего камня вам уже должна быть известна — пятьдесят пять тысяч долларов. Это не торговый ход, господин Фаберже. Я не буду торговаться.

Я молча кивнул.

— Однако, — продолжил барон, — я предпочитаю обмен, если есть возможность. Деньги меня интересуют меньше, чем семейная коллекция. И у вашего Дома есть в собрании одна вещь, о которой я давно мечтаю. «Морозный папоротник». Брошь из платины и бриллиантов, конец девятнадцатого века. Работа основателя фирмы — самого Петра Карла Фаберже. Я готов отдать вам этот голубой бриллиант в обмен на «Морозный папоротник» без доплаты с вашей или моей стороны.

В комнате стало очень тихо. Стерн выразительно уставился на меня, словно напоминая о том, что он же мне говорил.

«Морозный папоротник». Губа у барона не дура, однако.

Я помнил эту брошь до последнего листочка. Я сам её делал, в прошлой жизни, в восемьдесят девятом году, по заказу супруга одной баронессы. Дама отмечала именины зимой, и её мужу хотелось подарить жене что-то тематическое. В итоге родился этот папоротник: платиновые стебельки, резные перья листьев, и по всему рисунку — россыпь мелких бриллиантов, как иней.

Правда, через какое-то время брошь оказалась на закрытом аукционе в Цюрихе — знатная семья терпела бедствия и распродавала драгоценности. Сумма была серьёзная, тогда залез в резервы, но выкупил её. И с тех пор «Морозный папоротник» был частью коллекции Дома Фаберже.

Это не моя брошь. Это семейная ценность. И, что важнее, вещь, которая была дорога Лидии Павловне — она любила носить её, особенно зимой. И эта брошь чудесно смотрелась, когда мать Александра закалывала ею шаль.

Нет, «Папоротник» я отдавать не буду. Нужно придумать, как выкручиваться.

— Почтенный барон, ваше желание мне более чем понятно, — улыбнулся я. — И, признаться, оно мне делает честь — вы знаете нашу историю и наши работы лучше многих. Но «Морозный папоротник» — вещь, которой я единолично распоряжаться не могу. Это семейная реликвия, и в нашем Доме отец принимает решения по таким предметам лично. И, говоря откровенно, я уверен, что отец на этот обмен не согласится.

— Почему же?

Я решил не