Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

– Якорь мне под хвост… да зачем же тебе это?

– Причина имеется… – лукаво улыбнулся некроиерей. – Потому вот тебе мое условие – идем в Дом, там я покажу тебе всю мощь некрофамилианства со стороны, которой определенно не было и быть не могло в твоем душнейшем училище! И уж если после посещения ты не переменишь своего отрицательного отношения… Что ж, тогда я тему клянусь более не поднимать.

Протасов рассмеялся и пригладил волосы.

– Ох, некрофамилиане, все бы вам финтить да народ в Дома заманивать!

Маркус нахмурился, но беззлобно; отмахнулся, как мог бы сделать другу, которого знавал не первый день.

– Перестань, граф! – попросил он, снова удержав икоту. – Русский русскому глаз не выклюет, Андрюша, во всяком случае – на чужбине. Ты ничего не теряешь, я тоже, ну и ноги разомнем. А то на стуле этом клятом уже весь афедрон в камень отсидел…

Андрей Константинович покусал губу, его ладонь с доселе раскрытой табакеркой качнулась, опасно накренилась, но он удержал порошок от просыпания.

– Прогуляться идея заманчива, – наконец кивнул Протасов, – даже пусть и в храмину твою, черт с ней. Но погода, друг Маркус? Не пугает? За родным забором в такой ливень собаку на улицу не выгоняют!

Седовласый некроиерей Маркус взглянул на него с таким видом, словно граф сморозил очевидную нелепицу.

– ПÓлноте, Андрюша! – воскликнул он и все-таки громко икнул. – Когда это жалкая непогода была способна остановить двух русских с бутылкой в кармане?

Глава четвертая

Истинное лицо Ново-Петербурга. Так дела не ведутся. Ты интересный

Искомый переулок оказался вовсе не таким жутким, как рисовало воображение. Однако же, несмотря на сравнительную близость к центру, район все еще оставался пугающе многолюдным и в последнюю очередь солидным.

Над соседним кварталом протянулись сразу две бетонные нитки железнодорожных мостов на высоких, до третьего этажа опорах, а сами кварталы регулярно вибрировали от грохота подуличной чугунки.

Однако же с деревянными здесь перемежались и каменные вымостки, фабрик не наблюдалось, присутствовали уличные электрические фонари и яркая реклама, а стены пестрели театральными афишами и даже олеографией.

В завершение картины слякоть и мусор тут вычищали многим лучше, чем на Змеиногорской, что позволяло выбирать не топтаные пешеходные тропки, а шагать прямо по улице.

Небо потускнело, усилился ветер.

Тепло еще держалось в воздухе, но было насквозь пропитано классическим апрельским обманом погоды, намекало на дождь или даже неприятный мокрый снег.

В преддверии Вербного Воскресенья на углах уже вовсю торговали ветками; желающих находилось немного, но нет-нет, а кто-то и покупал. Из продуктовых лавок тянулись пингвиньи вереницы женщин, отягощенных корзинами снеди.

В дальнем конце Павловской, сноровисто привалившись к фонарному столбу, дремал усатый городовой в теплой шинели. Пахло кислой капустой, конским навозом и жженым углем.

Компаньоны остановились в самом начале Битого переулка, откуда уже была видна довольно яркая и даже украшенная разноцветными лампами вывеска.

Несмотря на ее шик, место представлялось весьма злачным. И пусть на часах еще не отбило двух дня, из «Зайца» время от времени выплывали весьма поднабравшиеся личности. Причем обобщенной сомнительной типажности, определенно не предполагавшей радостного вечернего знакомства.

Илья скрестил руки на груди, повернулся к углу ближайшего дома и с интересом изучал афишу, добротно приклеенную к кирпичной стене.

– Ольга Федорова, – сказал он, даже не читая, – восходящая звезда, к слову. Не желаете посетить, ваше сиятельство?

– Ого, господин Харитонов, – нервно усмехнулся граф. – Не отмечал у вас страсти к музыке…

Протасов чувствовал себя не в своей тарелке, но умело не подавал вида. В отличие от малоподвижного Ильи, он постоянно вертел головой, а на каждого проходящего мимо местного на всякий случай прижимал руку к карману с портмоне. Впрочем, внешний вид Харитонова работал так, что близко к странной парочке не приближались даже случайно.

– Да вот, Андрей Константинович, – пробормотал тот, – все никак наш недавний разговор из головы не идет…

– Это который из, дозвольте уточнить? За время путешествия у нас их приключилось великое множество.

– Сегодняшний. В карете. Про некрофамилианство. И выгоды, коими оно одарило нашу державу…

– Снова поведете речь о боевых небоходах или прорывах в медицине? – со вздохом уточнил Протасов.

– Сейчас нет, – если Илья и заметил его легкую насмешку, реагировать не стал. – Вот скажите, граф, вы знали, что хоровые гимны, исполняемые на некрофамилианских службах, написаны Чайковским и Мусоргским под патронажем Глинки и Доницетти, много лет назад отошедших в мортинит? И что исполняют их артисты, инстантно руководимые золотыми голосами недавнего прошлого вроде Павловской, Каталани или Злова…

Андрей хмыкнул. Кивнул, то ли подтверждая, то ли сомневаясь; одернул воротник, поправил шляпу. Придвинулся ближе, оказавшись почти спиной к стене, и укоризненно склонил голову.

– Илья Арчибальдович, только не сообщайте мне, что мы добрались сюда изучать афиши и дискутировать об искусстве…

– Ни в коем разе, – спокойно ответил Харитонов. – В настоящее время я изучаю «Зайца» и его публику. А еще, ваше сиятельство, – он вдруг перевел оценивающий взгляд на графа и добавил чуть тише, – это ваш последний шанс поймать ваньку и отправиться домой.

Губы Протасова дрогнули, словно на мгновение он соблазнился заманчивым предложением товарища, но уже через миг расплылись в улыбке.

– О нет, друг мой, – Андрей даже подмигнул, – вам от меня не отделаться, вы самолично обещали мне необременительное приключение. А как только я представлю господина Чхве и горы домовых книг, мне становится дурно. Так что позвольте решительно отказаться выслушивать его отчеты без вашего присутствия.

Илья вздохнул.

– Граф, ну вы же понимаете, что вечно от Арсения Гуевича бегать не удастся, а вопросами наследства и имущества тоже придется заняться? Причем в самом обозримом будущем…

– И-именно! – многозначительно протянул Протасов. – В обозримом, вот где ключевое слово. И вместе. Так что совершенно точно не сейчас. Лучше уж пойдемте в этот кошмарный притон. Да и вдруг, – он пожал плечами, старательно легко, но от Харитонова не укрылись оттенки напряжения, – вам помощь понадобится?

Теперь Харитонов улыбнулся шире, почти по-настоящему.

– Граф… ну кого вы обманываете? Стрелок из вас пустяковый.

– Слабее вас, Харитонов, это очевидно, – совершенно не обиделся Андрей, – но окончательно со счетов бы себя списывать не позволил!

– Допустим. Но револьвер-то хоть при вас?

Вот теперь Протасов смутился. Опустил глаза, постучал тростью по мыску башмака.

Играя бровями, он подбирал слова в попытке объяснить, что безобидная поездка на старую квартиру прихворавшего