Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

И всё же больше держаться мне сейчас было не за что. Только за эту его поговорку да за свою надежду.

Друзья! У романа «Снайпер» уже 1900 лайков! На удачу Скрипачу давайте добьем до двух тысяч. Спасибо!

Глава 7

Рудольф стоял у окна госпиталя и рассеянно смотрел на улицу. В посёлке кипело движение: подъезжали и отъезжали грузовики, подвозили боеприпасы, пополнение. Гумрак был железнодорожной станцией; и хотя само полотно путей давно было разбито бомбами и снарядами, но немцы приспособили посёлок под перевалочный тыловой пункт — отсюда снабжали свои войска, что дрались в городе, живой силой и боеприпасами.

А бои ещё шли, и не только в самом Сталинграде, но и в окрестных районах. С севера, из голой степи, докатывался несмолкающий гул канонады — там, у Котлубани, русские раз за разом упорно шли в атаки, силясь пробить коридор к своим и оттянуть немцев от города. Оттого и гнали через Гумрак всё новые маршевые колонны — латать бреши, кормить ненасытную мясорубку.

— Что высматриваешь? — К нему подошёл молодой немец по имени Вильгельм с рукой на перевязи.

За эти дни в палате они с Рудольфом сдружились. Он мог подать кружку, придержать дверь, поделиться бутербродом, посмеяться беззлобно над какой-нибудь бытовой трудностью или нелепостью, неизбежной в этот период медленного выздоровления. И тут же, с той же простой улыбкой, сказать, что всех русских надо обязательно скинуть в Волгу.

— Когда война кончится, русских-то отсюда уберут, — бодро проговорил Вильгельм. — Земля пустой не останется, заселим эти равнины… Каждому выделят по шесть гектаров, рабов дадут. На-ка, хлебни. А то стоишь с кислой миной, смотреть тошно — будто у тебя тут кто-то близкий умер.

— Пока не умер, — отозвался Рудольф, принимая флягу.

Он задумался, и перед глазами всплыло лицо Тани.

— У тебя что, родня здесь воюет? — спросил Вильгельм. — В какой части?

— Да неважно, — отмахнулся Рудольф и открутил пробку фляги.

Фляга была не казённая — старая, из тёмного металла, а на боку изображен олень да две кривые буквы: «W. B.».

— Хорошая фляга, — заметил Рудольф.

— Отцова, — приосанился Вильгельм.

Рудольф отпил — и, едва не поперхнувшись, поскорее зажал рот ладонью. В горле полыхнуло огнём.

— Что за отрава? Кхе-кхе…

— Это, брат, не отрава, а настоящий напиток, — расхохотался Вильгельм. — Домашний, крепкий егермейстер, на травах настоянный. Не то пойло, что нам по пайку выдают.

— Как же тебя на войну занесло? — спросил Рудольф.

— Как-как… — Вильгельм посерьёзнел. — Я сам пошёл. Добровольцем. Я, брат, в это дело верю. Отец мой всё нос воротил, старой закалки человек, говорил — авантюра всё это. Вот я и пошёл, чтоб доказать: не авантюра, а великое дело. Вернусь с железным крестом, а то и двумя, а может ефрейтора или унтера получу — тогда поглядим, что он скажет. Чем заслуг перед Рейхом больше, тем больше земли и рабов дадут! А тебя, стало быть, призвали? — спросил он в свой черёд.

— Меня — да, — усмехнулся Рудольф. — Только я, в отличие от тебя, других взглядов. Политику фюрера и идеи национал-социалистической партии о унтерменшах, немного не разделяю.

— Тише! Тише ты! — Вильгельм испуганно шикнул, оглянулся на дверь. — Ты такое не ляпни, при персонале или других раненых, живо в полевое гестапо донесут, хорошо, если в штрафники отправят, а то и сразу могут к стенке поставить когда полевые жандармы поблизости. Я-то тебя не выдам, свои мы с тобой, но ты понимаешь — такими словами не бросаются.

— Так мы ж друзья, — усмехнулся Рудольф. — Тебе-то я могу довериться.

— Конечно, старина. Одну палату делим. А подлечимся — вместе пойдём русских бить.

— Не был бы я так уверен, — тихо проговорил Рудольф, и в голосе его скользнула злая и холодная твёрдость.

— Как это — не уверен? — не понял Вильгельм. — Думаешь, не подлечимся?

Рудольф не ответил на это прямо — увёл разговор в сторону.

— В тридцать втором году, — проговорил он глухо, — штурмовики забили моего отца. Насмерть. Он коммунистом даже не был, ты не думай. Простой рабочий, профсоюзник, за социал-демократов голосовал. Верил, что рабочего человека нельзя дубинкой гнать. Шёл в колонне на забастовке — а нацистские молодчики налетели с дубьём. Отца в первых рядах, по голове.

— Ну… не повезло, бывает, — Вильгельм неловко пожал здоровым плечом. — Время тогда такое было, смутное, брат. Всякое творилось.

— У меня после него мать осталась да сестра. А я вот — здесь, — Рудольф горько усмехнулся.

— Да не кисни ты! — Вильгельм оживился, легонько хлопнул его по спине. — Ты слыхал, что фюрер сказал? Как покончим с этими недочеловеками, все зажиточными бюргерами станем. Я, так постараюсь служить, чтобы на берегу Волги надел выдали большой. Заведу лошадей, стадо коров, стану справным хозяином. И тогда отец мой поймёт, что был не прав. Будешь ко мне в гости приезжать, а? Наварю пива, сядем в беседке, нажарим сосисок. Как тебе такая жизнь? Красота!

— Ты что, не слышал меня? — Рудольф глядел на него в упор. — Я только что сказал: нацисты убили моего отца.

— Да брось ты, — Вильгельм отмахнулся. — Теперь-то ты и сам нацист. Ты же в армии, Рудольф.

— Армия — не партия, — тихо сказал Рудольф. — А ты не думал, что не будет ни земли, ни рабов⁈

— Хм… Не думал, а что будет?

— Крест березовый на могиле и все!

— Теперь всё одно, это судьба, кому как повезет. Но я сильно надеюсь! — пожал плечом Вильгельм. — Война всё смешала.

Позже в палату пришёл занятый обходом врач. Осмотрел Рудольфа, помял, послушал.

— Что ж, недурно. Можно вставать, потихоньку ходить. Разгуливайте кровь по организму, только без резкости. Выйдите на воздух, это полезно, больше гуляйте, я вам разрешаю.

— О, доктор, да он у нас всё у окна торчит, — хохотнул Вильгельм. — Стоит да глядит, будто улететь куда хочет, упорхнуть…

И осёкся, прикусил язык — понял, что сболтнул лишку, мало ли,