Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

в таких словах кто востроухий инакомыслие вычитает. Но доктор пропустил его реплику мимо ушей — намаялся он с ранеными, наслушался всякого. Один, вообще вон, божился, что русского и убить никак нельзя: всадил, дескать, в него весь магазин из винтовки, а тот не падает, да ещё штыком его достал. Ушёл, удостоверившись, что совет его понят верно.

После обеда Рудольф действительно решил последовать рекомендации врача — вышел на улицу. Начало октября выдалось прохладным, не по-осеннему знобким. Шинель он накинул с трудом, в рукава руки не продевая, — Вильгельм помог. Вышел, сощурился: солнца не было, а всё одно после полумрака завешенной палаты глаза резануло серым неярким светом.

Вдохнул. Воздух здесь был не тот, что в центре города, — не такой пыльный, не пропахший ещё насквозь гарью и кислой взрывчаткой. Здесь пахло степью и полынью, вольным простором и разве только немного старым мазутом. А где-то там, севернее, за посёлком, всё грохотало, ухало — шли бои у Котлубани, в голой заволжской степи. Но тут, в Гумраке, было по-тыловому спокойно.

Он, никуда не стремясь, вроде как бесцельно, просто так, подошёл к одному из грузовиков — открытая машина оказалась набита ящиками с боеприпасами. Неподалёку топтались два отделения пополнения, что прилагались к этому же грузовику. Форма у них была ещё чистая и не прокопчённая, лица — молодые, улыбчивые. Война им пока что казалась новым приключением, лихой прогулкой.

«Неужто вы не понимаете, куда попали? — думал Рудольф, глядя на них. — Неужто не заметили на подъезде к Гумраку тех полей? Полей, сплошь утыканных одинаковыми могильными крестами. Целые кладбища, где под степным ветром гниют такие же, как вы, — что тоже думали, будто едут на прогулку! И никто их не дождется, ни матери, ни жёны»!

— Эй, дружище! — окликнул его один из новобранцев. — Ты вон оттуда, из города? Как там, в Сталинграде?

— Там вас всех ждёт смерть, — ровно сказал Рудольф.

Солдаты грохнули хохотом.

— Ого! Гляньте на него! Этого, видать, русские совсем запугали.

— Говорят, у русских в темноте глаза светятся, — вставил другой. — Как у волков. И видят они в ночи, будто днём.

Снова хохот. Пополнение это перебросили из Франции, и они болтали, будто ехали из отпуска: солнце, вино, чистые станции, сговорчивые девицы, — а теперь вот вместо всего вот этого русская грязь да Сталинград. Что такое настоящая война, им ещё только предстояло вкусить. А пока вновь прибывшим всё было нипочём. Ещё бы: сам фюрер обещал на весь мир, что вот-вот со Сталинградом будет покончено, Волга будет взята, а там и вся Россия ляжет к ногам победителей.

Впрочем, один, самый молоденький, не смеялся. Стоял бледный, слушал, как гремит за горизонтом, и кусал губу. Этот, видать, уже чуял, куда попал.

— Не знаешь, куда нас направляют? — переговаривались солдаты меж собой.

— Вроде как, на подкрепление, в штурмовую группу какого-то полковника Лангенау.

— Лангенау? Не слыхал про такого.

— В штурмовую группу — это ж хорошо! А я думал, засадят нас во вспомогательный батальон, окопы рыть да снаряды таскать. А тут, гляди, в самую гущу попадём! Повеселимся!

Молодые дурни радовались, ещё не ведая, что большинству из них скоро суждено лечь в эту чужую землю.

А Рудольф, услыхав имя Лангенау, сперва и не понял, отчего у него похолодели пальцы. Так это пополнение сюда привезли, чтобы… Штурмовая группа Лангенау стояла как раз там, где оборонялся «Дом на костях», где Таня. Стало быть, думал он, эти улыбчивые соотечественники пойдут добивать защитников дома. Он едва пошевелил плечами под шинелью, словно озяб. Стало быть…

Тем временем пополнение созвали на кормежку — прямо на улице, от полевой кухни со здоровыми деревянными колесами, разливали по котелкам похлёбку. Солдаты потянулись прочь от машины, загомонили, зазвякали посудой.

Рудольф остался у грузовика один. Огляделся. Сердце заколотилось так, что в ушах застучало. То, что он задумал, было страшно, — за такое, попадись он, казнят без суда. Кончится его жизнь, вот и всё.

Он придвинулся к борту машины со стороны бензобака. Превозмогая боль, косясь по сторонам, медленно, стараясь не звякнуть, стал откручивать крышку горловины бензобака. Пальцы дрожали, крышка поддавалась туго. Каждый шорох за спиной обдавал холодом — вот сейчас окликнут, схватят!.. Наконец, крышка подалась, он снял её.

Нагнулся, зачерпнул с земли горсть песка вперемешку с мелким сором. Пальцы плохо слушались и дрожали, и большая часть песка просыпалась. Он поймал себя на том, что беззвучно шепчет что-то — не то молитву, не то проклятье, этого и сам не знал. Выпрямился, снова огляделся — и приставил ладонь к горловине бака.

«Не доехать бы вам до штаба Лангенау», — думал он, ссыпая песок.

Сколько нужно песка, чтоб остановить мотор, он не знал. Но понимал, что на войне и полчаса задержки иной раз стоят кому-то жизни. Он закрутил крышку обратно — слишком туго и тщательно.

И тут из-за грузовика послышались шаги.

Рудольф был уверен, что его никто не видит. Но голос — тихий, оттого и страшный — раздался у самого его плеча:

— Рудольф. Что ты наделал?

Он вздрогнул всем телом, обернулся.

Перед ним стоял Вильгельм. И теперь он глядел на Рудольфа так, что не понять было: то ли сейчас крикнет жандармов, то ли…

Вильгельм шагнул ближе и проговорил ещё тише:

— Я донесу на тебя. Хоть ты мне и товарищ…

* * *

С Саяном мы встретились у водонапорной башни, едва стемнело. Слава богу, ушёл целым, невредимым, вот он, прячется в условленном месте. Я долго тряс его руку, а потом не выдержал — обнял.

— Жив, таёжник! Молодец! Устроил ты им шороху, знатно шума навёл.

— Зверя пугать я умею, — улыбнулся хакас, показывая зубы. — Если громко пугать, глупый зверь не поймёт, откуда звук. И начинает просто так подскакивать, воздух бить. А ты его тут и бери.

Я рассказал ему, как мы с Андрюшкой отбили у виселицы разведчика Федотова, как укрыли его в подполе у Марфы. Федотов обещался отлежаться и добраться к нашим сам, да только едва ли выйдет без подмоги — пока он и на ногах-то стоит, лишь повиснув на чужом плече.

— Доложу новому командиру, — сказал я. — Авось хватит у Прохорова ума передать в штаб, и разведчика вытащат. А не хватит — сами в другой раз сходим, вынесем. Лишь бы Федотов на поправку шёл, не