Приключения Благородного Дика. Первый сезон - Елена Крыжановская

черные тени и какую-то ломаную линию, тянущуюся вдоль всего помещения по центру, от двери до окна. Догадался, что это ряд широких скамеек, на которых сидели или полулежали люди. Вероятно эти же лавки служили постелью. Дик не мог поверить, что ещё ранний вечер. Казалось, со времени ареста на улице прошло много часов. Но расчерченное крупной клеткой, как бланк кровной принадлежности, небо в окошке ещё совсем светлое. В камере плавали сумерки, густая тень скрывала пока только дверь. Но и в ней светился такой же клетчатый квадрат. Только красный. Окно в коридор.

Дику предложили место на лавке, второй от окна. Он смог даже разглядеть некоторых соседей. Высокий худой старик с ореолом длинных седых волос, безбородый. Кожа его казалась очень темной, намного темнее не только волос, но и грубой холщовой рубахи с разрезом до пояса, завязанной узлом. Рукава закатаны выше локтя, открывая такие же темные сильные руки. Старика звали Август, его арестовали за бродяжничество.

Рядом сидел маленький прилично одетый мальчик с огромными глазами самого кроткого вида. Дик думал, ему лет восемь, если не меньше. Оказалось, десять. Мальчика звали Тасиль. Он попал сюда потому, что заигрался с друзьями позже обычного и не захотел оставаться у них ночевать. "Мама будет волноваться. Нет, я пойду домой, к маме", — повторял Таська в ответ на все уговоры. Но, стоило ему выйти на улицу и пройти до угла, появился патруль… Теперь мама, разумеется, не волнуется. Она навещает его через день и приносит что-нибудь вкусное. Но забрать сына отсюда не может, как он ни упрашивал ее и всех полицейских.

Эту историю за Таську рассказывал другой сосед, лохматый мальчишка чуть старше Дика. Сам герой только смущенно сопел и говорил: "Ладно, ну что теперь, скоро суд…", "И вовсе я не так ужасно ревел, как ты говоришь! Ты не видел, Филька, не надо врать!" Но рассказчик, которого звали Филин, только добродушно смеялся и продолжал повесть о Таськиных подвигах. Даже в темноте угадывалось, что голова Филина рыжая, а широкая физиономия вся в веснушках. Дик не знал, почему так уверен в этом.

— А сам как попался? — спросил он у рассказчика.

Филин сник, и выражение его лица разом стало кислое-кислое.

— На ярмарке. Карманник. Не подумай, у сироток медяки не краду, срезаю только толстые-толстые кошельки, которые сами просятся в руки. Младших кормить чем-то надо. Меня в армию хотели забрать, я слинял… Потом прятался… Потом влип. Если бы в другое время, разрисовали так, чтоб неделю шевельнуться не мог, и отпустили бы. А сейчас замели. И всё. Будет суд. Тебе что обещали?

— Четыре года каторги.

— Ясно, после заката гулял, — кивнул Филин. — Зачем?

— Да три четверти того времени, что провел у вас в городе, прождал в полицейском участке! Не знал о новом законе. А что у вас творится, кто-нибудь объяснит?

Слова Дика услышали и другие арестанты, и поднялась шумная волна, где горестные вздохи смешивались с хмыканьем, шуточками в адрес новичка, приглушенным недовольным ворчанием с упоминанием магистрата и Восточной войны.

— Ты, действительно, странник? — спросил Филин. — Август сразу сказал, что рыцарей ни с кем не спутать. Везде они ищут правду и сразу переходят к сути. Подвело тебя чувство дороги, коли ты пришел в Келлбор!

— Думал, это вольный город, — Дик говорил как можно тише, понимая, сколько насмешек вызовут его слова, если их услышит "темная" половина камеры. Так он называл тех, кого пока не мог видеть.

Филин тоже насмешливо свистнул и тут же хлопнул себя по губам.

— Услышат за дверью, подумают, знак подаю. Да, Дик, конец нашим вольностям. С тех пор как полгода назад король обратился к нашему магистрату за денежной помощью, они заключили союз. И Келлбор вступил в войну.

— Знаю.

— Но военный налог ввели не только деньгами. У нас объявлена мобилизация в армию. И не добровольная. Все холостые мужчины от двенадцати до тридцати лет, кто не является единственным наследником или кормильцем семьи, обязаны вступить в Келлборский полк. Если это не единственный ребенок, то разрешают забирать и десятилетних. Королю нужны маленькие знаменосцы, барабанщики, трубачи. А за любое преступление забирают и тех, кто по возрасту и положению не подходил под мобилизацию. Мне шестнадцать и я единственный кормилец двух несовершеннолетних. Августу за семьдесят, Таська единственный ребенок у мамы. Хватают всех, и кто прячется, и кто помогает им. А что скажет суд? Либо каторга, либо армия. И скорее — война. Там мы нужнее сейчас отцам города. Выходит, мы ещё должны считать такой приговор милостью. Ты тоже не думай, если признают невиновным…

— Теперь не признают, — мрачно ответил Дик. — Ты только что убил мое доказательство невиновности. Уже не могу и не собираюсь давать клятву, что непричастен к вашим восстаниям. И потом… лучше любая каторга, чем война за короля!

— Это кто же у нас тут такой смелый? — презрительно спросил длинный парень, выходя из темной половины на свет. Он смешно смотрелся в чудовищно мятом ободранном камзоле и высокой шляпе, прапрадедушке цилиндра. Но сам полагал, что выглядит величественно в окружении двух приближенных. Дик узнал голос того, кто первым приветствовал новичка.

— Ты что, в самом деле рыцарь? — длинный склонился в преувеличенно вежливом поклоне, а сам протянул руку и придирчиво пощупал край куртки. — Правда, что не рвется и не страшна ни жара, ни холод?

— Угу.

— Снимай. Мне пригодится.

— Счас, только подковы до блеска начищу! Или тебе рожу начистить, чтобы отстал?

Филин успокоительно придержал Дика за плечо.

— Правда, Хаттон, отстань, а? Не до тебя сейчас.

— Пусть отдаст куртку! Или разыграем, в честном бою, — длинный сделал знак телохранителям отойти. До сих пор они нависали над новичком все втроем. Дик встал. Не хотел драться, но не отказываться же, если так просят!

— Не надо! — Таська повис у него на локте и быстро зашептал: — Если стража услышит шум, вас за драку накажут плетьми. А эти ещё свалят всю вину на тебя!

— Ладно, бери, — Дик легко сбросил куртку и подал Хаттону. Тот слегка растерялся от столь быстрой победы. С приглушенными радостными возгласами трое взрослых парней утащили добычу на свою "темную" половину. Дик уже неплохо различал предметы и тени в сумраке, но мысленно продолжал называть часть камеры ближе к двери "темной". Теперь самая пора переименовать ее в "царство Хаттона".

Филин сочувственно вздохнул рядом. Дик повернулся в его сторону и сделал обещающий успокаивающий жест. Из "царства Хаттона" долетал треск, похвальные высказывания в адрес прочности кожи, хихиканье. Явно, подданных длинного задиры больше двух.