Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Мишка, а сам фельдмаршал то и дело уезжает далеко вперед. Он мог внезапно слезть с коня, завалиться в тени придорожного платана и смотреть, как мимо, словно река, текут его полки. А потом – хоп! – и вот он уже перескакивает через придорожный ров, втискивается в колонну пехоты и начинает балагурить: «Тяжело в учении, легко в походе! Мало каши ели? Ступай веселей, ребятушки, Турин за горой!»

К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю.

Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени.

Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов.

– Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей.

17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!».

Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу.

– Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются!

В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика[10].

Грохот недавнего боя и яростная перестрелка у цитадели остались позади, сменившись праздничным гулом освобожденного города. В одном из просторных садов близ набережной, под сенью старых каштанов, рота Бегова наконец-то дождалась своей «виктории».

– Накатывай, ребята! – зычно скомандовал фельдфебель Милушкин, придерживая тяжелую ендову с казенным вином. – Сам Александр Васильевич за Турин кажному по большой чарке выставил, да наш Алексей Петрович от полковых щедрот ещё добавил. Пей, заслужили!

Егеря, сбросив запыленные кафтаны и оставшись в исподних рубахах, расположились прямо на траве. У костра, над которым уже закипал огромный медный котел с говядиной и чесноком, по-хозяйски устроился Южаков. Он неспешно точил нож о брусок, поглядывая на бурлящее мясное варево.

– Ну что, братцы, – подал голос Дорофеев, бережно принимая чарку из рук фельдфебеля, – дошли-таки, отдых. А помните, как на марше жарило? А как на стене припекло? Думал, там и останемся наверху. А Ваня-то, Ваня! Как жахнул своей «чугункой» в башню, так у меня до сих пор в ушах звон, будто в соборе на Пасху!

– Да уж, Южак парень не промах, – хохотнул Лыков, утирая усы ладонью. – Только камни уж больно сильно сыпались, я едва успел свою фузею полой прикрыть. Гляди, Ванюш, у тебя на рукаве дыра – никак, француз зацепил?

– Не француз, а кирпич туринский, – буркнул Южаков, не отрываясь от дела. – Когда от цитадели отходили, ядро в стену бахнуло, ну и осекло. Ничего, потом заштопаю. Чай, не на параде в Гатчине, похожу пока.

Раненый Ткачёв сидел чуть в стороне, привалившись спиной к корявому стволу каштана. Нога его, туго перебинтованная чистым холстом, покоилась на охапке свежего сена. Лубин сидел рядом, протягивая товарищу сухарь, смоченный в вине.

– Ешь, Ткач, нагуливай плоть, – добродушно ворчал Егор. – Лекарь Кочкин сказал, за неделю у нас всё затянется, коли кость не задело. Будем еще по прошпекту Невскому форсить, как хваты егерские!

– Будем, – улыбнулся Ткачёв, вдыхая аромат похлебки. – Только бы до Петербурга дойти, а там пущай хоть в отставку.

– Какая отставка?! – рявкнул Милушкин, проходя мимо с ендовой. – Мы еще Моро за хвост не поймали! Пейте, робята, да в котле глядите не сожгите. Наш-то Ляксей Петрович велел завтра к утру всем как стеклышко быть – в собор на молебен пойдем, при всем параде!

– Ох, матушки, – простонал Филимон, вытряхивая из сапога набившийся песок. – Опять пуговицы драить… Нешто нельзя в походном виде?

– В походном ты перед девками на сеновале стоять будешь, – отрезал подошедший Горшков. – А перед Господом и Суворовым надо чистым блестеть!

– Перед девками лучше в исподнем, – пробормотал Филя и, увидев кулак ефрейтора, прикусил язык.

В саду становилось всё теплее от огня и доброго вина. Егеря пересмеивались, вспоминая, как Калюкин в башне от порохового дыма чихал громче выстрела и как Лыков драчливого француза за шиворот из окна выставил. Соседний сад, где гулял эскадрон Воронцова, тоже гудел голосами и ржанием коней, и иногда через ограду летели шутливые ругательства – кавалеристы с пехотой привычно рядились. Теперь спор шёл – кто Турин «правильнее» брал, а кто Виктора лучше громил.

Над столицей Пьемонта плыл густой аромат майской ночи, смешанный с запахом солдатских портянок и варева. Праздничные огни на палаццо отражались в темных водах По, а за каштанами роты Бегова начиналась новая страница истории – большая, громкая и победная.

Южаков уже вовсю орудовал большой деревянной ложкой, пробуя варево, когда у садовой калитки послышались шаги и негромкое звяканье шпор. Из тени каштанов к костру вышел генерал Егоров. Он был без парадного мундира, в простом походном сюртуке, запыленном и расстегнутом у горла.

Егеря, завидев командира, разом зашевелились, загремели котелками, пытаясь вскочить.

– Сидите, сидите, орлы! – Алексей мягко, но властно махнул рукой. – Не на плацу. Отдыхайте, ребята, заслужили.

– Ваше превосходительство, присаживайтесь к нашему костру! – вежливо, с поклоном обратился фельдфебель Милушкин, освобождая генералу место на трофейном французском барабане. – Душенина телячья как раз упрела, с чесночком, по-нашему. Не побрезгуйте, батюшка, солдатским угощением.

Егоров не заставил себя долго ждать. Он присел на барабан, принял из рук Дорофеева чистую деревянную миску и, обжигаясь, зачерпнул густого варева. Егеря замерли, глядя, как генерал с аппетитом, причмокивая, ест их еду.

– Добро, Ванюша, – кивнул Алексей Петрович, вытирая губы. – Хороший из тебя готовщик. Дома так скусно не кормили. Спасибо, ребята. За