Хранитель Замка - Виктор Молотов

— Может, милицию вызвать? То есть полицию, всё путаю.

— Не надо. Скорее всего, что-то бытовое. Посмотрю сам и вам расскажу.

— Ну смотри. — Она помолчала, и в паузе я услышал, как она собирается сказать то, ради чего звонила на самом деле. — Ты вообще как, Витенька? А то после смерти мамы ты совсем пропал, ни на лестнице, ни во дворе не видно. Я уж Клаве говорю: хоть бы зашёл когда, я же тебя совсем таким помню.

Минное поле дало о себе знать. Каким именно «таким» она меня помнила, в каком году и с какими подробностями, я не знал и узнавать по телефону не собирался.

— Работы много, тёть Валь, — сказал я. — Большой объект за городом. Как разгребусь, зайду.

— Зайди, зайди. Пирог поставлю.

— Обязательно зайду, — пообещал я.

— Голос у тебя какой-то не такой, Витенька. Устал?

— Устал, — согласился я, потому что это была чистая правда и потому что любой другой ответ вёл в разговор, которого я не знал.

Мы попрощались. Я убрал телефон и пару секунд смотрел на тёмный экран.

— Что-то дома случилось? — спросила Альбина.

— Соседка. Говорит, в квартире шумит по ночам. — Я поднял мешок. — Потом съезжу, разберусь.

— А там есть кому шуметь?

— В том и вопрос, что некому, — ответил я, хотя не мог знать наверняка.

Сначала башня. Стройка приучает решать проблемы в порядке обрушения, а не в порядке поступления.

Во дворе было ветрено. Чёрная дверь ждала на своём месте, скоба пустовала: кепку так никто и не вернул. Я оглядел процессию, притихшую шагах в десяти от башни.

— До третьего витка могу пойти, — сказал Мартин. — Как со Львом ходил. Подстрахую.

Я прикинул и покачал головой.

— Со Львом оно тебя терпело при Льве. Я для него новый, и как оно поймёт пару из нового хозяина и чужого призрака, никто не скажет. Чем меньше переменных, тем чище эксперимент. Один пойду.

Мартин посмотрел на меня долгим взглядом и спорить не стал. Кажется, ответ ему понравился.

— Тогда одно скажу. — Он поднял тяжёлый палец. — Не беги. Лев никогда не бегал. Идёшь, сыплешь, делаешь своё дело. Побежишь, станешь добычей, это любому зверю понятно, хоть живому, хоть какому.

— Учту.

— Виктор Александрович, — Альбина уже открывала ноутбук прямо на бочке посреди двора. — Я пока вас жду, начну считать башню за минимальный бюджет. Вернётесь, сверим с тем, что увидите внутри.

Я кивнул. Даже сейчас, в средневековом дворе, в десяти шагах от двери, за которой сидело нечто, она переключалась в рабочий режим за секунду. За это я её и ценил.

Эльза подплыла ближе.

— Если станет совсем плохо, бросай корм и беги вниз. Оно обычно не преследует дальше третьего витка.

— Обычно? — хмыкнул я.

— Лев всегда возвращался. Но он был маг с боевым опытом. А ты реставратор с мешком кошачьего корма.

— Спасибо за поддержку.

— Пожалуйста. — Она отвела взгляд, и чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь плиты двора и вернулась на место. Графиня, по обыкновению, этого не заметила.

— Ну, пожелайте мне удачи.

— Удачи, — произнесли одновременно Альбина, Эльза, Генрих Карлович и Мартин, и от этого хора, в котором один голос был живым, а три шли будто из-под воды, мне стало смешно и жутко разом.

Я потянул скобу. Дверь пошла со скрипом, из проёма дохнуло холодом и старой медью.

За порогом начиналась узкая винтовая лестница. На нижней ступени, там, где утром мигал красным брошенный прибор, было пусто. Прибор исчез, как и кепка.

Я отметил это, развязал мешок и зачерпнул горсть гранул.

Бросил за собой, на первые ступени. Коричневые шарики раскатились по камню с сухим стуком, неприлично громким в этой тишине.

Шагнул вперёд. Ещё горсть.

Три ступени. Ещё горсть.

Расход я прикинул на автомате: горсть выходила граммов тридцать, на виток ложилось четыре горсти. При четырёх килограммах мешка запаса хватало витков на тридцать, а башня, по наружным обмерам, тянула от силы на пятнадцать. Двойной резерв по корму.

Температура падала с каждым витком, дыхание начало оставлять лёгкий пар.

Лестница закручивалась по часовой стрелке, как положено в оборонительной башне: правша, поднимающийся с мечом, упирается в собственную стену, а обороняющийся сверху рубит свободно. Я отметил это машинально. Мозг цеплялся за знакомое, чтобы не заниматься незнакомым.

Система подсвечивала стены. Жёлтый, жёлтый, красный. Трещина вдоль шва, длинная, метра полтора. Выкрошенный кирпич на повороте. Влажное пятно, за которым угадывалась течь с верхнего яруса.

Дефектов набиралось много, но ничего критичного: башня простояла бы свои двадцать лет без единого гвоздя. Завещание требовало начинать именно отсюда, и с каждой ступенькой это требование нравилось мне всё меньше. Кто-то хотел, чтобы наследник поднялся по этой лестнице.

Я бросил горсть и поднялся ещё на три ступени. Внизу, за спиной, стояла мёртвая тишина.

Помощи ждать было неоткуда, и в этом имелась своя ясность. На объекте, где рассчитывать не на кого, перестаёшь оглядываться и начинаешь работать.

На пятом витке Система развернула окно.

Магический фон: 58 единиц.

Идёт активное нарастание.

Рекомендация: соблюдать осторожность.

Фон я чувствовал и без рекомендаций: покалывание в кончиках пальцев, лёгкое давление в висках, как при наборе высоты в самолёте.

На стене справа появились следы когтей. Длинные, глубокие, по четыре в ряд, царапины шли параллельно, от уровня моей груди до пола, и камень в них был содран до белого основания. Система их не подсвечивала: на несущую способность они не влияли. Мне хватало того, что я видел их глазами.

Я примерился ладонью. Расстояние между крайними бороздами выходило сантиметров двенадцать. Медведь отпадал: у медведя пять когтей, здесь четыре. Крупная кошка, тигр или барс, в тевтонской башне под Калининградом, отпадала по географии. Оставалась графа «прочее», и заполнять её не хотелось.

На секунду я остановился. Рука с горстью корма повисла в воздухе, тело голосовало за разворот и спуск, вниз, к свету и людям. Все разумные аргументы стояли на стороне тела.

Я бросил корм на следующую ступень и пошёл вверх.

Следы когтей повторялись через каждые несколько витков. Одни старые, потемневшие. Другие свежие, с острыми краями, и свежих к верху становилось больше.

Где-то на середине подъёма я услышал шорох.

Я замер, не опуская