Хранитель Замка - Виктор Молотов

башне означало не начать ремонт вовсе: условие завещания горело, и вместе с ним горел замок. Переселить его в южную означало войну с Крысом и трещины в башне, которую я пока даже не обследовал. Первый вариант убивал объект гарантированно и в срок. Второй грозил локальными разрушениями с неизвестной датой начала.

Выбор между «точно всё» и «возможно часть» в строительстве делается одинаково всегда. Я внёс в дефектную ведомость новую строку: «война башен, срок начала неизвестен, зона поражения южная башня и подвалы» и повесил на неё мысленный красный флажок.

— Виктор Александрович, как вы спокойно это воспринимаете, — пробормотала Альбина.

Сверху заиграла песня: по замку раскатились новые аккорды Рамштайна, добавляя ситуации законченности. Магический замок тринадцатого века, призраки во дворе, ворон-оборотень в западной башне, воскрешённый некромантом фамильяр в южной, и немецкий индастриал в качестве саундтрека.

И ещё у меня возникли сомнения насчёт подлинности завещания. Я пока точно не знаю законов этого мира, но понимаю, что дед своего внука к такому чудовищу бы не отправил. И маловероятно, что он хотел избавиться от своего наследника.

Вся эта история с «начать с западной башни» выглядит мутно. И при возможности, я с ней разберусь.

Хах, если бы кто-то описал мне это месяц назад, на лесах в Гвардейске, я посоветовал бы ему затянуть каску потуже.

— А куда деваться, — пожал я плечами. — Что там насчиталось по башне?

— Ой, сейчас! — Альбина развернула ноутбук на бочке. — По наружным обмерам: подпорки и временные конструкции от четырёхсот тысяч, если делать своими силами. Полная реставрация — от трёх миллионов. Точнее станет ясно, как посмотрите яруса…

— Эту часть сметы я составлю сам, позже. — Я кивнул на ворота. — Собирайся, едем в город.

— Куда? — Она распахнула глаза.

— Деньги искать. Ремонт надо было начинать ещё вчера, как помнишь.

На самом деле были у меня другие планы, но о них сказать Альбине я не мог.

Мы двинулись через двор. Я шёл быстро, не оглядываясь, и на повороте к воротам прошёл насквозь через Генриха Карловича, который не успел отплыть с дороги. Ощущение было, будто шагнул в холодильник и тут же вышел.

— Это было очень неприятно, молодой человек, — вздрогнул полицмейстер. — Больше так не делайте!

— Учту, — сухо ответил я.

Эмоций на вежливость не осталось: весь запас я израсходовал на лестнице, когда чёрный тигр мурчал в полуметре от моего лица.

— Виктор! Стой! — позади раздался голос Мартина.

— Мартин, не сейчас. Ты вообще уже к себе ушёл.

— Дело срочное! Только живой сможет помочь!

Я остановился. За сегодняшний день слово «срочно» ещё ни разу не означало ничего хорошего.

— Какое? — вздохнул я.

— Тут гусеница умирает…

У меня дёрнулся глаз.

— Погодите, Виктор Александрович! — Альбина сразу поняла, что я хочу отказаться. И обратилась прямо к Мартину. — Она же магическая, да?

Мартин молчал. И это мне не понравилось больше, чем всё, что я услышал за день.

Глава 9

— Сейчас эта гусеница самая простая. — Мартин покосился на Альбину, в глазах которой уже отразилось разочарование, и спешно продолжил. — Но она может стать магической. Если ей поможет кто-то из живых. Такое редко случается, чтоб совпало: и место, и время, и живой рядом. Сейчас совпало!

Альбина ахнула и вцепилась мне в рукав.

— Магической! Виктор Александрович, ну пожалуйста, давайте задержимся! Это же уникальный случай! Я про такое даже в учебниках не читала!

Я посмотрел на неё. Глаза у неё были как у щенка перед закрытой дверью, и весь мой прорабский опыт подсказывал, что дверь проще открыть, чем выдержать этот взгляд.

Выбора, по сути, не оставалось.

— Веди к гусенице, — кивнул я палачу.

— Ну уж нет, — Конрад издал звук, средний между рычанием и стоном. — Опять трава, жуки, грядки. Возитесь сами, я лучше пойду патрулировать периметр.

Он развернулся и поплыл над плитами в сторону ворот, и наплечники разных эпох двигались на нём вразнобой, как всегда при резких жестах.

Эльза хмыкнула. Прозвучало это аристократично, но смысл читался тот же, что у Конрада, и графиня уплыла к главному корпусу.

С нами остался один Генрих Карлович. Он оправил мундир и сообщил тоном, каким объявляют регламент заседания:

— Я иду исключительно как свидетель. Порядок требует, чтобы происходящее было зафиксировано хотя бы в чьей-то памяти. Моя, смею заметить, надёжнее любого протокола.

— Не сомневаюсь, — сказал я, и мы двинулись за Мартином через двор.

Насекомое нашлось у тропки к саду, на краю каменной плиты. Толстая, зелёная, с рыжими пятнышками по бокам, размером с мой палец. Один бок у неё был помят, и ползла она по кругу, слабо, как заводная игрушка на последних оборотах пружины.

— Птица приложила, — пояснил Мартин, нависая над ней. — Ещё утром. Я отогнал криком — животные некоторые слышать или видеть нас могут, но не все. А поднять не могу: руки мои только в сарае руки. Тут я так, наблюдатель.

Вот и разгадка формулы «только живой сможет помочь». За порогом постройки хранитель двора мог сколько угодно стоять над умирающей гусеницей и басом отгонять птиц. Взять её в ладонь он был не в состоянии, и, судя по тому, как он топтался рядом, это его грызло с самого утра.

Я присел и подставил ладонь ребром к плите. Будущая бабочка ткнулась в кожу, подумала и переползла. Весила она граммы, а ощущалась почему-то тяжелее: живое всегда весит больше собственной массы, когда лежит у тебя в руке и зависит от тебя целиком.

Система на неё не отреагировала никак. Ни паспорта, ни подсветки: живая, обычная, магии ноль. Весь её потенциал существовал пока только со слов палача.

— Куда её? — спросил я.

— В куст. — Мартин показал на заросли у стены пристройки, между сараем и грядками. — Вон тот, с красными ветками. Клади на нижний лист, у развилки. Там ей расти.

Куст выглядел самым обыкновенным: голые красноватые прутья, первая мелкая листва, прошлогодняя трава у корней. Я донёс гусеницу, уложил на указанный лист, и она обвисла на нём, как мокрая верёвка. Лист даже не качнулся.

— Дальше что будет? — Альбина уже кружила вокруг куста.

— Дальше я сам. — Мартин встал напротив куста, расправил плечи и ещё раз вытер ладони о фартук. Жест