Инженер из будущего 4 - Максим Черный

Максим смотрел на город и думал о том, что невидимый фронт это такой фронт ремонта, снабжения, логистики и он не менее важен, чем фронт боевой. И если они успеют выстроить этот фронт сейчас, через год он станет опорой, о которую разобьётся немецкий блицкриг.

Он вернулся к столу и начал писать. Теперь у него было всё, чтобы превратить идею в реальность. И он знал, что времени осталось мало. Но он также знал, что успеет. Должен успеть.

Глава 9

Линия, которой не было

Октябрь 1940 года.

Как всегда идея пришла к Максиму не сразу. Она вызревала постепенно, по мере того как он изучал карты Западного округа и читал отчёты о состоянии укреплений. Старая граница. Линия, о которой почти не говорили вслух после того, как осенью 1939 года граница СССР передвинулась на запад. Линия, которую разоружили, законсервировали и, по сути, бросили.

Линия Сталина.

В его истории это название станет символом упущенных возможностей. Сотни бетонных дотов, построенных в конце двадцатых в начале тридцатых годов ценой колоссальных усилий, были разоружены и оставлены без гарнизонов после присоединения Западной Белоруссии и Западной Украины. Новая граница эта так называемая «Линия Молотова» только начинала строиться. Старая же, на которую ушли годы труда и миллионы рублей, превратилась в склад ненужного железа. А когда в июне сорок первого немецкие танковые клинья прорвали недостроенную новую линию за считанные дни, старая линия встретила их пустыми амбразурами. Её некому было защищать.

Теперь, в этой реальности, Максим собирался это изменить.

Всё началось с рапорта, который он направил Жукову ещё в конце сентября, сразу после завершения работы над проектом ремонтных мастерских. Рапорт был коротким: «Прошу разрешения ознакомиться с состоянием укреплений бывшего Минского и Полоцкого укрепрайонов. Имею предложения по их возможному использованию в случае войны». Жуков, занятый московскими делами, ответил не сразу. Но в начале октября пришла телеграмма: «Согласен. Действуйте. Доклад лично мне по возвращении».

И вот теперь, холодным октябрьским утром, Максим и Козырев тряслись в кузове военного грузовика, направляясь к первому из объектов старой линии, так называемому Минскому укрепрайону.

Дорога была скверной. Осенние дожди размыли грунтовку, и машина то и дело буксовала в глубоких колеях. Шофёр, немолодой уже человек, привычно ругался сквозь зубы и газовал, вырывая колёса из грязи. За окнами проплывали мрачные белорусские леса: сосны, ели, берёзы, уже наполовину облетевшие. Небо было низким, серым, обещающим новые дожди. Максим еще подумал: вот бы немца на новой границе до осени задержать, тогда его танки точно тут все завязнут и расстреливай их потом стоячих…

— И зачем мы туда едем? — спросил Козырев, перекрикивая шум мотора. — Там же всё брошено. Я слышал, что доты разоружены ещё в прошлом году.

— Вот и посмотрим, — ответил Максим. — Я читал документы. Минский укрепрайон это шесть пулемётно-артиллерийских батальонов, развёрнутых по штатам военного времени. Более двухсот дотов. Часть из них с гарнизонами на сорок человек, с подземными ходами сообщения, с автономными системами жизнеобеспечения. Их строили всерьёз. А потом пришли и сказали: граница передвинулась, укрепления больше не нужны. Сняли вооружение, вывели гарнизоны, законсервировали. И оставили.

— Так это же правильно, — заметил Козырев. — Зачем держать войска на старой границе, если есть новая?

— А если новая не устоит?

Козырев не ответил. Он знал, что Максим не задаёт риторических вопросов.

Через три часа они прибыли на место. То, что Максим увидел, превзошло его худшие ожидания.

Первый дот это массивное бетонное сооружение, врытое в склон холма, встретил их тёмными провалами амбразур. Когда-то здесь стояли 76-миллиметровые капонирные пушки и станковые пулемёты. Теперь амбразуры зияли пустотой. Входная дверь была сорвана с петель и валялась рядом, заржавевшая и никому не нужная.

Максим вошёл в дот и осмотрелся. Луч карманного фонаря выхватывал из темноты остатки оборудования: кронштейны для орудий, покорёженные, сорванные со стен; обрывки электрических кабелей, свисающие с потолка; ржавые банки из-под консервов, оставленные кем-то из последних солдат, покидавших гарнизон. В углу, на бетонном полу, темнела лужа, видимо, грунтовые воды просочились через трещину в фундаменте.

— Боже мой, — прошептал Козырев, стоявший у входа. — Это не законсервировано. Это разгромлено.

— Именно, — сухо ответил Максим, осматривая стены. — И таких дотов здесь больше двухсот.

Они прошли дальше. Второй дот был в лучшем состоянии, двери уцелели, внутри было сухо. Но вооружение отсутствовало. Третий оказался затопленным по самые амбразуры, видимо, строители не учли уровень грунтовых вод, и после того, как насосы перестали работать, вода заполнила нижний ярус. Четвёртый был взорван, не полностью, но правая часть обрушилась. Когда и зачем это сделали, никто не знал. Местные жители, которых удалось расспросить, говорили, что взрыв произошёл ещё весной: то ли сапёры тренировались, то ли местные мальчишки нашли ящик с порохом. Верилось с трудом.

К полудню Максим осмотрел полтора десятка дотов. Картина везде была одна и та же: орудия сняты, пулемёты демонтированы, внутреннее оборудование либо разграблено, либо пришло в негодность от сырости. Вентиляционные шахты забиты мусором. Перископы разбиты. Электрические кабели срезаны, видимо, на цветной металл. Гарнизонные казармы, расположенные неподалёку, стояли с выбитыми окнами и провалившимися крышами.

— Кто за это отвечает? — спросил Козырев, когда они выбрались из очередного дота. — Кто подписал приказ о разоружении?

— Приказ подписал нарком обороны, — ответил Максим. — После того как граница передвинулась. Считалось, что старая линия потеряла стратегическое значение. Ресурсы бросили на строительство новой.

— А как же консервация?

— Консервация на бумаге и консервация в реальности это разные вещи. На бумаге доты значатся как «временно законсервированные». В реальности, смотри сам.

Он подошёл к очередному доту, на этот раз артиллерийскому полукапониру на две амбразуры. Бетон был покрыт мхом, но в целом выглядел целым. Внутри, однако, не было ничего. Даже кронштейны для пулемётов оказались вырваны «с мясом».

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — произнёс Максим, опускаясь на корточки у входа. — Ведь могли же сохранить. Никто не мешал оставить вооружение на месте, зачехлить, смазать, поставить охрану. Это стоило бы копейки по сравнению с тем, во сколько обошлось строительство. Но нет. Пришёл кто-то, подписал бумагу и всё. Теперь мы имеем мёртвую линию.

Козырев молчал. Он понимал, что Максиму сейчас нужно выговориться.

— В моих воспоминаниях, — думал Максим, и в его воспоминаниях появилась какая-то особая, горькая интонация, — эта линия могла бы спасти Минск. Когда немцы прорвали новую границу, а они прорвали её за три дня, у них