Дубликат - Леонид Жилеев

нужную книгу, сажусь за Женин стол, беру карандаш, открываю книгу на первой странице и начинаю делать вид, что читаю, время от времени делая какие-то пометки на полях. На третьей странице терпенье Ульяны кончается, и она отходит из-за моей спины и садится в кресло.

— Я всё равно не уйду, буду дожидаться, пока ты что-то сделаешь.

— Как скажешь, — говорю ей, а сам быстро ставлю нужную мне пометку на нужной странице.

Хочешь не хочешь, но придётся углубляться в прошлое «Совёнка». Кажется, баба Глаша об этом намекала. Она, правда, предлагала догадываться самому, но если подсознание будет одаривать меня озарениями в нынешних дозах, то, когда я начну разбираться во всём, я уже забуду, с чего начал. Вывод: нужно поискать документы — должен же тут быть какой-то архив. Что и где здесь можно поискать? В домике вожатой искать бесполезно, нету там никаких бумаг, кроме «Плана мероприятий», не к ночи будь помянут. В административном корпусе? Ни разу не видел, чтобы туда кто-то заходил, но проверить нужно. В медпункте? Там могут быть только медицинские карточки обитателей, и то вряд ли, судя по поведению здешней докторицы. Здесь, в библиотеке? Сомнительно, но раз уж я здесь, поискать нужно. Где ещё? В старом лагере? Его, похоже, покинули достаточно внезапно, может, что и бросили. Ну и, конечно, в бомбоубежище. Там точно в шкафах что-то было. Ну и вот он, ещё один источник сведений, сидит, на меня смотрит.

— Где Алиса сейчас? В старом лагере?

— …

— А ты почему с ней не пошла?

— Да ну их, эти дежурства. Сколько ночей там провели, и всё зря.

— Ну, не скажи — меня вы очень удачно подстрелили.

Ульяна вспыхивает, набирает полную грудь воздуха — ну, думаю, сейчас будет орать, — а она какое-то время сдерживается, а потом неожиданно начинает реветь. Кажется, у меня после побега открылся талант: доводить до слёз обитательниц лагеря — сперва Славяна, потом Ульянка. Ну и что мне со всем этим делать? С плачущим источником информации, я имею в виду. Я же не профессионал какой — я простой, э-э-э… пионер, в меру ленивый, в меру умный, в меру тупой. Больше всего мне нравится куда-нибудь зарыться и не высовываться в большой мир. Смотреть свои «японские мультики», как их обозвали однажды, пытаясь меня оскорбить, и никуда не дёргаться. А лагерь вынуждает меня постоянно к каким-то действиям здесь и сейчас, никакого удовольствия я от этого не испытываю, но «влиться в пионерскую жизнь» — это ещё хуже. Вот теперь я что, должен Ульяну допрашивать? Нет, Пионер бы нашёл, что делать. Да и я, если покопаюсь в доступной мне части его памяти, тоже найду, но не хочу. Эти амазонки слишком похожи на обитательниц моего лагеря.

Пока так самоедствовал, Ульяна проплакалась.

— Мы не хотели! Мы только напугать хотели и взять в плен. Алиса хотела тебе над головой в дерево выстрелить, а я её нечаянно толкнула. А когда мы подбежали, ты уже умер. А потом мы испугались и ничего никому не сказали!

И всё это прерывается всхлипываниями и соплями.

— Интересно мне знать, зачем вы собирались брать меня в плен? И кого вы вообще там караулили? Каких таких «шпионов»? Я, возможно, даже и прощу вас, но в обмен на полную информацию. Кстати, я шпион или нет, как ты думаешь?

— Наверное, нет… Я не знаю.

Из рассказа Ульянки вырисовывается довольно любопытная картина жизни в здешнем лагере. Кстати, она — да и, наверное, не только она одна — частично помнит прошлые циклы, но считает их воспоминаниями о прошлых сменах. То, что при этом от смены к смене ей всё четырнадцать лет, её нисколько не удивляет. «Значит, всё-таки репликанты», — думаю я. Так вот, сразу по приезде в лагерь им объявляют, что кругом враги, которые только и мечтают, что захватить «Совёнок», что лагерь нужно охранять, что нужно выслеживать и отлавливать шпионов. Мастерятся арбалеты (Электроник), протягивается сигнализация (Шурик), выставляются посты (Алиса и Ульяна), запускаются патрули (Лена и Саша — та Саша, которая недо-Славя), наблюдатели (мелюзга), вся информация стекается для анализа к Жене, а ОД осуществляет общее командование. Какой-то недоделанный параноидальный милитаризм на грани фарса. Почему фарса? Потому что то, как я легализовался в здешнем лагере, говорит о… не знаю, о чём, но то, что в реальной жизни я бы так не смог, — это совершенно понятно. Что за рассказ Аркадия Гайдара, в который я вляпался на этот раз? И я, получается, по всем признакам как раз и есть тот шпион, мечтающий похитить военную тайну! Меня, то есть моего аналога, здесь, кстати, нет. Иногда издалека видят какую-то фигуру, часто в зимней одежде, но ни поймать, ни поговорить, ни подстрелить не удаётся; эта фигура ещё более подогревает шпиономанию. Спрашиваю про Славяну. Да, — говорит, — была здесь в позапрошлую смену девочка, похожая на Сашу как родная сестра, ей здесь не понравилось, ни с кем она не подружилась, а в последнюю неделю всё на остановку ходила автобус встречать. Тут рассказ прерывается.

— Так это она тебя ждала?

— Ну, видимо, так, а мы, как видишь, разминулись на две смены.

Вот интересно: если я Ульянке расскажу про себя, про свою жизнь, про лагеря, про своих двойников, про её двойников, она тоже вспомнит всё? Кажется, это называется инициацией. И мне потом беспокоиться ещё и о ней, потому что она обязательно сбежит отсюда, потому что нормальному, осознавшему себя человеку крутиться в кольце этих циклов невыносимо. Да ещё и с Ульянкиным характером. Это только баба Глаша может, да и то неизвестно, какая она в молодости была. Что-то не готов я пока к такому повороту, отложу-ка я свою часть нашего диалога на неопределённый срок. Тем более должок за ними: нефиг стрелять в незнакомых людей. Пусть лучше и они пока не живут, а существуют.

— Семён, а что было, когда… когда мы… мы тебя…

— Убили, — заканчиваю за неё фразу. — Ничего не было, я очнулся в лесу на поляне.

— А мы думали с Алисой, что ты зомби или ещё мертвяк оживший какой, мстить пришёл. Алиса даже из своих серебряных серёжек два наконечника для стрел сделала — один мне, один ей.

— Передай Алисе, что она зря испортила серёжки. Серебро — оно от вампиров и оборотней хорошо помогает, а прочим особо не вредит.

Кажется, Ульяна поняла шутку; по крайней мере, более напуганной, чем есть, она не выглядит. Она вообще не выглядит сильно напуганной. Заплаканной, немного смущённой,