Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

суетились двое. Один — вертлявый, в штатском сюртуке явно с чужого плеча — что-то нашептывал на ухо второму — грузному мужчине в мундире квартального надзирателя. Тут же, поодаль, переминаясь с ноги на ногу, толклась ещё пара соглядатаев, безуспешно пытаясь казаться праздными гуляками.

Егоров уже было взялся за ручку двери, когда из парадного вышел сам Иван Павлович Кутайсов[7], всесильный царский камердинер, тот самый, о ком шептались при дворе, что от его слова порой зависело больше, чем от иного министерского доклада.

— Ваше превосходительство, — Кутайсов учтиво, но без тени подобострастия склонил голову. — Государь запретил беспокоить генералиссимуса. Вам, должно быть, не донесли. Или, может быть, вы обознались и вам нужно к соседям?

— Не обознался, — сухо ответил Егоров. — Я к Александру Васильевичу.

Кутайсов встал во весь свой немалый рост, загораживая дорогу.

— Ваше превосходительство, вам, должно быть, неведомо, но здесь теперь не принимают. Государь строго-настрого запретил беспокоить генералиссимуса. Да и он сам не хочет никого видеть. Генерал, я вам очень не советую…

— Мне нужно с ним повидаться! — перебил его Егоров, опустив ладонь на эфес сабли и глядя прямо в наглые глаза. — Пропустите, Иван Павлович! Или вы хотите силой задержать генерала русской армии, исполняющего свой долг перед своим же командующим?

На мгновение в глазах Кутайсова мелькнуло смятение. Он, видимо, прикинул, что связываться с боевым генералом, которого знает и жалует сам государь и о котором ходит слава, себе дороже. Но и сдаваться просто так было не в его привычках.

— Ступайте, — процедил он сквозь зубы, отступая в сторону. — Только пеняйте на себя, ваше превосходительство. О вашем визите я буду вынужден доложить.

— Докладывайте! — бросил Егоров, проходя мимо. — Вы в своём праве, я в своём.

Внутри Алексея встретил сам хозяин, граф Дмитрий Иванович Хвостов. Известный в свете как племянник Суворова — вернее, муж его любимой племянницы Аграфены Горчаковой, — граф сейчас выглядел непривычно жалко. Лицо его было болезненно бледно, а глаза красны.

— Плох Александр Васильевич, — прошептал он, качая головой, — совсем плох. С утра опять впадал в беспамятство, вот только недавно очнулся, но сильно слаб. Даже с Кутайсовым не смог говорить. Горячка у него, всё о походах, о войсках в бреду кричит.

— Я могу видеть его?

— Велено было никого не пускать, — граф замялся, — да и заходить ведь мало кто осмеливается. Но уж для вас, Алексей Петрович, сделаю исключение.

Хвостов отворил дверь в просторную, слабо освещённую комнату. В углу около иконостаса горела одна-единственная свеча. У стены со шкафами-поставцами, заставленными склянками, стояла широкая кровать, накрытая солдатской шинелью. На ней, бледный, почти прозрачный, лежал Суворов. Глаза его были закрыты, грудь едва вздымалась.

— Оставьте нас, граф, — шепнул Хвостову Алексей. — Я побуду с ним один.

Дмитрий Иванович кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Алексей осторожно опустился на колено у кровати, взял холодную, иссохшую ладонь в свою.

— Александр Васильевич, — тихо позвал он.

Веки больного дрогнули, и Суворов открыл глаза. Они были мутны, но в них всё ещё теплился огонь — тот самый, прежний, который, казалось, просто не мог погаснуть.

— Алексей… — медленно выговорил старик. — Ты пришёл… не испугался. Всё такой же… упрямый, прямой как штык. А вот я погнулся, погнулся, голубчик. Всё…

— Полноте, ваше высокопревосходительство! — воскликнул Егоров. — Вы ещё встанете. Вы ещё поведёте войска.

— Нет, Лёша, умираю, — еле слышно выдохнул Суворов. — Доктора говорят: «надежда есть», а я-то знаю, что всё. Вот и не надо. Хватит. Пожил, послужил хорошо. Теперь пора и честь знать. Теперь перед Господом отчёт давать.

— Не говорите так…

— Брось, — Суворов слабо сжал его пальцы. — Я смерти не боюсь. На войне сколько раз ей в глаза смотрел. А тут — тихо, по-домашнему. Даже хорошо…

Он помолчал, переводя дух.

— Как там войска, полк?

— В порядке, ваше высокопревосходительство, — ответил Алексей. — Войска с дальнего марша расходятся по местам постоянного квартирования. Государь к полку был милостив, смотр прошёл достойно. Даже не прогневался и со службы никого не выгнал.

— Милостив… — Суворов горько усмехнулся. — На меня его милости не хватило. А впрочем, бог с ними, с этими милостями. Не для того жил, не от земного царя теперь её ждать…

— Не терзайте себя, Александр Васильевич, — тихо промолвил Егоров. — Не о том сейчас речь.

— О чём же? — Суворов повернул к нему лицо. — О смерти? Нет, я к ней готов.

— Милости властителей приходящие и уходящие, Александр Васильевич, — произнёс негромко Алексей, — а Россия, народ, вас никогда не забудут. Вы уж мне поверьте — и через века имя Суворова будет произноситься русским человеком с великой гордостью. Да вы и сейчас не забыты, ваше высокопревосходительство. У дома всё время народ толпится. И войска надеются на поправку, ждут вашего слова.

— Войска… — Суворов закрыл глаза. — Мои чудо-богатыри.

— В войсках за вас молятся, Александр Васильевич. И из генералов многие навещать собираются, несмотря ни на что. А Багратион был? Навещал вас?

— Был, — голос Суворова дрогнул. — Был Петя. На коленях стоял. «Простите, — говорит, — не уберёг». А я ему: «Вздор, братец. Ты воин славный. Иди и служи России верой и правдой». И ты служи, Алексей. России нужны такие генералы. Вам ещё воевать и воевать. Я вижу. Не успел я беду отвести, вам придётся…

— Послужим, Александр Васильевич. — Егоров сжал его руку.

— Служите… — Суворов повернул к нему лицо. — А ты, Алексей… Ты-то почему здесь? Не боишься? Государь как узнает — немилость будет. Мне-то уже всё равно, а тебе…

— Не боюсь, — ответил Егоров. — Я присягал Отечеству, ваше высокопревосходительство, а не царедворцам. Вы мой командир, как же это мне к вам не прийти?

— Добро, — выдохнул Суворов. — Молодец. Настоящий «егерь императрицы», правильно Потёмкин тогда сказал… Только уж лучше никому не приходить, не нужно государя гневить. Пусть себе, а я-то уж его и простил…

Он замолчал, закрыв глаза. Алексей подумал, что старик уснул, и хотел тихонько подняться, но Суворов заговорил снова:

— Ты слышал, что ко мне Державин приходил? Спросил: какую бы я эпитафию для себя как полководец желал. А я ему: «Много, братец, тут слов не надо. Напиши просто: „Здесь лежит Суворов“». И он согласился. «Помилуй Бог, — говорит, — как хорошо».

— То-то и оно, — прошептал Егоров. — Полководцев много — Суворов один.

Александр Васильевич долго молчал, словно собираясь с силами, потом промолвил тихо:

— А теперь ступай, ступай, Алексей. Дела у тебя. Уважил. Навестил старика. Запомни, генерал: береги полк. Всё, что создали — выучку, традиции, дух победный, русский, — не растеряйте. Всё пригодится скоро. Всё нужно. А я тебя благословляю, как отец