Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Люди стояли на мостовых, на балконах, на крышах домов, плакали, крестились. Мощный, низкий людской хор заглушал редкие команды офицеров, и над Петербургом поплыло многоголосое: «Святый Боже, Святый Крепкий…»

В этой толпе, смешавшись с городскими жителями, шли и егеря лейб-гвардии Егерского полка. Нижние чины и офицеры. В мундирах, при орденах и медалях. Поодиночке и маленькими группами.

Прямо за траурной процессией с выборными государем людьми, с непокрытой головой шагал Алексей. Рядом с ним, чуть позади, следовали Милорадович, Гусев, Хлебников, Воронцов и Рогозин. Дальше мелькали знакомые лица: Бегов, Скобелев, Осокин, Лужин, Горшков, Лыков, Южаков, седые ветераны и безусая, но уже успевшая понюхать пороху молодёжь.

На углу Невского и Садовой процессию ждал император. Павел выехал верхом, в простом мундире, без свиты. Он стоял неподвижно, пока гроб не поравнялся, потом снял шляпу и низко поклонился. Постоял так, глядя вслед, затем развернул коня и уехал, не присоединившись к шествию. Всю оставшуюся часть дня он был хмур и неразговорчив.

Когда процессия достигла ворот Александро-Невской лавры, шествие внезапно захлебнулось и замерло. Возникло тяжелое замешательство: высокий, пышно украшенный балдахин погребальной колесницы никак не проходил под низкую арку монастырских ворот. Носильщики остановились, не зная, как поступить.

— Не проходит! Не пройдёт! — послышалось в наступившей тишине.

И тогда один из старых гренадеров с кагульской медалью на груди, из тех, кто брал с Суворовым Измаил и замерзал в Альпах, шагнул вперед и рявкнул на всю площадь:

— Ничего! Пройдет! Суворов везде проходил!

Толпа загомонила. Гренадеры разом подхватили гроб на плечи и, пригнувшись, почти бегом внесли почившего полководца под темные своды.

Егоров, увлекаемый общим порывом, протиснулся внутрь Благовещенской церкви, к самому краю открытого в каменном полу склепа. Здесь не было сырой земли — только холодный мрамор и древний гранит. Алексей смотрел, как гроб медленно уходит в темноту подземелья. Когда тяжелая плита с глухим скрежетом начала закрывать зев могилы, в голове билась одна-единственная мысль: «Прощай, отец. Вечная тебе память и вечная слава».

Пройдёт более двух сотен лет, и потомки тех, кто сейчас стоит здесь, будут приходить и видеть надпись: «Здѣсь лежитъ Суворовъ».

Три крытых пролётки выехали из Дьяконовского переулка и пошли на север.

— Куда его несёт? — произнёс в недоумении Алексей, выглядывая из окна. — Илья, ты заблудился, что ли? — крикнул он едущему на козлах Пономарёву.

— Там на Обводном канале мостик сломался, вашпревосходительство! — откликнулся тот. — Мостик ремонтируют. А мы тут чуть по Гороховой и потом вдоль Фонтанки на Московский выезд! Не извольте беспокоиться, Алексей Петрович, крючок самый малый!

С левой стороны показались знакомые до боли очертания зданий казарм и стоящие на огромной площади шпалеры войск.

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — донёсся рёв тысяч голосов.

— Ах ты зараза, Илья, ну я тебе задам «мостик сломался»! — рявкнул Егоров. — Ну ты у меня получишь «самый малый крючок»! — И не выдержав, приоткрыл дверку кареты и высунулся полностью наружу. — Спасибо, братцы! Спасибо, родные!

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — ревели в ответ егеря.

На следующий день после похорон в полк пришёл высочайший приказ о наказании.

«Государь Император, усмотрев в поведении чинов лейб-гвардии Егерского полка пагубное небрежение к дисциплине и явное сочувствие лицам, в немилости пребывающим, выразившееся в самовольной отлучке из казарм, Высочайше повелеть соизволил…» — читал полученную бумагу Живан.

«…Первое. Полковника Милорадовича, командира лейб-гвардии Егерского полка, за недонесение о самовольных отлучках подчиненных ему чинов от службы отставить вовсе. Оному в двадцать четыре часа столицу покинуть и убыть в своё имение под надзор. Мундир и знаки отличия, ввиду прежних заслуг, оставить при нем, дабы совесть его была ему единственным судией.

Второе. Нижепоименованным пятнадцати офицерам: подполковнику Гусеву и Хлебникову, капитану Воронцову, Бегову, Осокину и Вьюгову… (здесь Живан пробежал глазами остальные имена) …кои вопреки отсутствию их полка в списках на церемонию дерзко находились в толпе обывателей, объявить строжайший выговор с занесением в послужные списки и содержанием на гауптвахте в течение трёх суток на хлебе и воде.

Третье. Всем нижним чинам полка, в знак искупления сего постыдного своеволия, в течение двух недель проводить ежедневные экзерциции на Семёновском плацу от утренней зари до вечерней, под наблюдением Гатчинских офицеров, дабы выучку истинную и почтение к уставу в них восстановить.»

Глава 8. Митя

— Но! Но, родимые! — подгонял лошадей Илья.

Три дорожных, крытых кожей кареты, пройдя проверку на Московской заставе, именуемой в народе Ближней рогаткой, выскочили на большой тракт. Полосатый шлагбаум опустился, и усатый унтер, глядя вслед, покачал головой.

— Вот ведь только с полком из похода вернулся, а уже в имение укатывает. Видать, не сложилось в столице.

— А кто таков это, Демьян Харитонович? — спросил стоявший с фузеей рядовой.

— Егоров, генерал гвардейских егерей, что на Семёновской квартируют, — ответил тот. — Слушок был, что в опалу он у государя попал. Суворовский ведь, а таких нынче не больно жалуют. Хотя ведь при мундире и орденах ехал. Ну да не нашего то ума дело. Ваше благородие, ещё карета показалась! — крикнул он стоящему неподалёку поручику. — Вон, к городу едет.

— Фимка, регистрационные списки мне, живо! — крикнул тот, и молодой солдатик метнулся, поднося толстую амбарную книгу. — Ну-ну, поглядим, кого это принесло.

Кареты выехали из города поздно, и Илья, пользуясь тем, что дорога первые сто вёрст была буквально выглажена, гнал лошадей.

— Но! Но! — слышал его крики Алексей.

Через дюжину вёрст, уже в темноте, кареты, простучав колёсами по настилу моста, свернули на небольшой просёлок и, немного проехав, встали на живописном берегу.

— Ваше превосходительство, вот местечко хорошее! — крикнул, спускаясь с кучерских козел, Пономарёв. — Вода близко, а берег высокий, сухой. Рядом сельцо небольшое, мы его только вот у моста проехали. Сейчас костёр разведём, и, если разрешите, можно будет за снедью сходить. Вы точно не желаете под крышей ночевать?

— Нет, ночуем здесь, — ответил Егоров. — Дождя нет, на что нам крыша? Разбивайте бивуак, братцы! — крикнул он выходящим из остановившихся повозок. — Илья вон какое приличное место нашёл.

Вскоре на берегу запылал костёр, и на срубленные рогатки водрузили перекладину с котлом.

— Так-то провианта много захватили, — почесав голову, заметил Кудряш. — Чего в село-то идти? И ночь уже, попробуй до кого достучаться. На большой дороге мало кто отзовётся, а может и вилами с перепугу ткнуть.

— Да бог с этим селом, — отмахнулся Егоров. — И правда, у нас с собой всё свежее. Это уж потом по мере убыли будем закупаться.

— Иди за дровами тогда сходи, — проворчал, глядя на Кудряша, Макарович. — Вот ведь