Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Ладно, постою, — проворчал Ковалёв, беря топор и верёвку. — Мне хоть всю ночь караулить, всё равно внутри повозки потом целый день трястись. Высплюсь.

— Иди уже, не болтай, — махнул рукой Дубков. — Туда вон, подальше, в лесок, здесь один лишь ивняк у берега, от него никакого жара. Ну что, Никита, закипел?

— Закипел, — подтвердил стоящий у котла Пешков. — Сейчас крупу буду сыпать, овощ с салом уже там. Спешить не будем, пускай потомится хорошо.

— Ваше превосходительство, может, вам пока пирогов достать и всякое остальное, чего там Глашка с Авдотьей наложили? А то ведь каша не скоро ещё будет. Вы бы покушали пока, а уж потом и кашки горячей вслед.

— Нет, Никита, не беспокойся, вместе будем ужинать, — поправляя дорожный сюртук, произнёс Алексей. — Я тут прогуляюсь пока.

— Как скажете, ваше превосходительство, — пожал тот плечами. — А то глядите, всё есть, — и развязал узел на холщовом мешке с крупой. — Давай, Макарыч, сыплю я.

Отойдя чуть дальше от берега, Алексей постоял, наблюдая, как Илья с инвалидом отставником Потаповым Семёном стреножат ноги коням. Семён, у которого в сражении при Треббии клинком срубило три пальца на руке, всё не мог привыкнуть к своему увечью и чертыхался, навязывая узел.

— Дай, дай, ну чего ты, сам затяну, — ворчал Пономарёв. — Ты голяхи сами опутай, а уже дальше я. Ничего, Сёма, ничего, свыкнешься. Я уж давно свыкся. А уж там-то в поместье таких, как мы, на целый плутонг служивых. Ваше превосходительство, коней стреножим! — Он поднялся с колен, завидев Егорова. — Так-то и овса, конечно, довольно, но уж лучше на выпасе. Им ведь ещё цельные сутки нас везти, а уж потом на станционном яме новых, сменных возьмём.

— Занимайтесь, братцы, не буду вам мешать, — кивнул, отходя, Алексей.

Он прошёл немного вдоль берега, нашёл место, где обрыв был пониже, и устроился на старой коряге, выброшенной весенним половодьем. Свет от костра сюда уже не доставал, только доносились приглушённые голоса егерей, стук топора да редкий всхрап лошадей. А впереди — тёмная вода, и только звёзды отражались в ней тусклым, дрожащим блеском.

Алексей сидел неподвижно, глядя на эту тихую, мирную гладь, и думал о том, что оставляет за спиной. Петербург, родной полк, казармы — всё, что наполняло его жизнь столько лет. Он едет в поместье — один, без войска, без привычной суеты служивого человека. Где-то впереди его ждали Катарина, дети, заводы, хозяйство, мирная жизнь, но на душе было тревожно. Сможет ли он там, в тишине, забыть грохот сражений? Забыть всё то, что оставляет у себя за спиной, не закончив.

Неподалёку, в густом ольшанике, тонко и тревожно прокричала ночная птица. Вода у самого обрыва вдруг вскипела — крупная рыба выметнулась на поверхность, плеснула и ушла в глубину.

— Ваше превосходительство, не застудитесь! — послышалось за спиной, и к коряге сбежал с откоса Никита. — Я вам кафтан принёс. Около воды вон как холодно. Пойдёмте к костру, Алексей Петрович. Кудряш дров хороших принёс, а скоро и каша поспеет.

Кареты ходко катили по главной государевой дороге, проложенной меж двух столиц. Чего уж было не отнять у Павла — дороги при нём стали лучше. Нет, конечно, не гладкими как скатерть, без ухабов и рытвин и тут не обходилось, но ехать по ним стало гораздо сподручней. В низинах всюду лежал свежий фашинник, самые большие рытвины засыпали, на мостах сменили прогнившие доски, а верстовые столбы выкрасили чёрно-белыми полосами — не проглядишь, сколько отмахал.

За сотню вёрст перед Москвой, пока на очередной почтовой станции провинциального городка меняли лошадей, Алексей, разминаясь, прохаживался по двору. Какой-то солидный господин в статском платье распекал ямщика, и его голос показался знакомым.

— Так от тебя, морда ты кривая, хмельным разит! — гневался статский. — Да я тебя в холодную упрятать велю! Ты знаешь, кто я?! Я при самом генерал-губернаторе Салтыкове чиновником особых поручений состою! У меня сроки горят, а у тебя, кабацкая твоя рожа, лошади не готовы, и сам на ногах еле стоишь!

— М-м… Ваше… высокоблагородие… да мы… сию минуту… — залепетал ямщик, пятясь и комкая в руках шапку. — Лошадки-то они добрые, а я только маненько пригубил… для сугреву же, с устатку… Сами понимаете, дождь ведь, холодно…

— Для сугреву?! — Статский аж побагровел. — Да я тебя, мерзавца, так сейчас согрею, что ты до утра не отдышишься! В холодной живо вся дурь выветрится!

И вновь этот голос, его интонации показались Егорову до боли знакомыми. Он сделал шаг-другой вперёд, чтобы лучше разглядеть лицо негодующего.

Между тем статский, не прерывая своей сердитой брани, уже почувствовал, что за ним наблюдают. Он круто повернулся, с явным намерением обрушить весь свой гнев на дерзкого нахала, позволявшего себе вмешиваться в чужие дела, но приготовленные слова вдруг замерли на его губах. Вместо грозного окрика он безмолвно застыл, пристально всматриваясь в лицо и статную фигуру приезжего, облаченного в запыленный дорожный редингот. Эту безупречную, чисто военную выправку и спокойный, чуть насмешливый взгляд слегка прищуренных серо-голубых глаз невозможно было ни с чем спутать — статский помнил их слишком хорошо.

В одно мгновение краска ярости сошла с его лица. На нем выразилось глубокое замешательство: брови высоко поднялись, а глаза широко раскрылись от неопределенного еще предчувствия. Но уже в следующую секунду это минутное оцепенение уступило место совершенному, искреннему восторгу, и губы его раздвинулись в широкой, по-детски радостной улыбке.

— Лёшка! — воскликнул господин, всплеснув руками и весь подавшись вперед. — Лёшка, не может быть! Ты ли это?!

— Митя? Митя Толстой! — отозвался Егоров, и строгое лицо его мгновенно преобразилось.

Забыв обо всем, они стремительно шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись. Столь неожиданная встреча посреди суетного дорожного быта на мгновение вернула их в ту далекую пору юности, когда ни чины, ни государственные заботы еще не разделяли их судеб. Они стояли, удерживая друг друга за плечи, всматривались в постаревшие, но такие знакомые черты, и оба не находили слов от полноты чувств из-за нахлынувших воспоминаний.

— Вы уж извините, ваше превосходительство, что я так к вам неуважительно… — с лукавой усмешкой проговорил Толстой и, отступив на шаг, отвесил шутливо-церемонный, но изящный поклон. — Наслышан, весьма наслышан про ваши подвиги. Читал в «Ведомостях» реляции о заграничном походе… Изволил наш государь за Пьемонт и за Альпы пожаловать вам алмазные знаки к Александру и командорский крест Святого Иоанна! Вас, случаем, Алексей Петрович, еще и с новым генерал-лейтенантским чином поздравить не надобно? И почто