Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

и манерам. Не место ей в деревенской глуши вековать. Теперь вот, с этой новой опалой, путь в столичное общество нам окончательно заказан. Кто ж за дочь суворовского генерала, попавшего в немилость у Павла Петровича, свататься пойдет? Разве что такой же отчаянный сумасброд.

Толстой внимательно выслушал друга, побарабанил пальцами по краю стола, после чего подался вперед.

— Ты, Лёша, и сотой доли здешних столичных страхов не ведаешь, пока по Альпам со своими егерями лазил, — произнёс он приглушённо. — Государь наш, Павел Петрович, в каждом кусте нынче измену видит, а Тайная экспедиция Макарова в такую силу вошла — дыхнуть боязно. Помяни мое слово, в одной лишь нашей Московской губернии по дальним деревням да глухим усадьбам больше трех сотен отставных военных чинов сидят. И все — под особым, секретным надзором. Чуть что не так, летит урядник с предписанием, глядь — и уже или в крепость, или в Сибирь бедолагу везут.

— Три сотни? — Алексей удивленно приподнял брови. — Откуда такие цифры, Митя? Твое ведомство вроде по иным делам числится.

Толстой хмуро усмехнулся.

— По опекам-то оно так, да только у меня в канцелярии Салтыкова старшим чиновником Секретного стола, ведущим надзорные дела, приятель служит. Яков Степанович. Мы с ним частенько в карты засиживаемся в одном дворянском собрании, на охоту выезжаем. Вот он мне под чарку-другую, как родному, и выложил: списки опальных ветеранов, дескать, пухнут день ото дня. За каждым предписано особо приглядывать, письма вскрывать, о настроениях доносить. Так что ты в своем Егорьевском, Лёша, ухо держи востро. Любой волостной писарь может оказаться соглядатаем. А помнишь барона Оффенберга, Генриха Фридриховича?

— Ну как не помнить?! — Алексей так резко выпрямился, что вино в бокале чуть не выплеснулось. Лицо его вмиг оживилось, глаза заблестели. — Ты что, Митя! Да я Генриху Фридриховичу по гроб жизни обязан! Что о нём слышно?! Был ведь посланником в Вене, да когда мы с войсками через Австрию проходили, там уже другой.

— Другой, — Толстой уныло развел руками. — При воцарении Павла Петровича барон мигом неугоден стал. Наш нынешний первоприсутствующий Коллегии иностранных дел, граф Ростопчин, екатерининских зубров на дух не переносит, и видать, на то особое указание есть. Оффенберга в одночасье сняли, заменили Разумовским, а самого барона — без объяснения причин в ссылку, в Курляндское его имение. И сидит теперь старик в своих прибалтийских лесах, птиц слушает да небось мемуары пишет, ежели писать не разучился от тоски. Вот так-то, Алексей. Попал твой благодетель под то же колесо, что и ты.

Алексей досадливо хлопнул ладонью по столу, на лице его отразилось глубокое сожаление.

— Эх, Митя, что ж ты мне раньше не повстречался! — с досадой воскликнул он. — Ведь полк мой из Итальянского похода как раз через Курляндию возвращался. Знай я тогда про его беду, непременно завернул бы в имение, повидался бы со стариком, поддержал в трудную минуту.

Толстой от такого признания даже подался назад, округлив глаза, и замахал руками.

— Ты с ума сошел, Алексей?! Воистину, суворовская дерзость в тебе границ не знает! Какое «повидался»?! Да барон под строжайшим тайным надзором сидит! Попытайся ты, боевой генерал с целым полком гвардейских егерей за спиной, свернуть к опальному дипломату — тебе бы и до столицы дойти не дали. Прямо с марша, на большой дороге переняли бы да в черной закрытой карете для особого разговора в Тайную экспедицию вывезли! Радуйся, что Господь отвел от такого шага, и без того ведь по тонкому льду ходишь.

Егоров промолчал, понимая, что друг в своей чиновной рассудительности абсолютно прав. Времена наступили такие, что простое проявление верности старому покровителю приравнивалось к государственному заговору. Жестокая павловская действительность быстро отрезвляла.

— Твоя правда, Митя, — глухо произнес он, глядя в окно на трактирный двор, где у карет с укороченной егерской фузеей на плече мерно прохаживался ветеран Ковалёв, пока остальная команда обедала. — Времена… Но за предупреждение — спасибо. Буду теперь в Егорьевском тише воды сидеть. Мне сейчас главное — заводы поднять да людей делом занять. Знал бы, какие задумки!

Разговор их продлился еще добрых полчаса. Вспоминали общих знакомых по турецкой кампании, помянули добрым словом ушедших в вечность товарищей. О делах столичных, о приказах да опале больше не заговаривали — точно оба без слов решили оставить государственные тревоги за порогом этой тихой горницы.

Наконец, пришла пора прощаться. Когда друзья поднялись из-за стола, Митю заметно качнуло от выпитого рейнского. Лицо его побагровело, а суровая маска сановника окончательно растаяла, уступив место искреннему, чуть хмельному дружескому чувству.

Они медленно спускались по чистой дубовой лестнице. Следом за ними, семеня и непрестанно сгибаясь в глубоких поклонах, шел сам хозяин заведения.

— Приходите еще, милостивые господа! Всегда рады, в лучшем виде встретим! — угодливо приговаривал Миллер, провожая дорогую публику. — Уж мы как вам рады.

На трактирном дворе, залитом мягким предвечерним солнцем, уже все было готово к отправлению. Люди Егорова стояли у карет, подтянутые и собранные, а коляску Толстого его ямщик вывел к самым воротам.

Митя, окончательно расчувствовавшись от близости разлуки, крепко, по-медвежьи приобнял Алексея за плечи. От него тепло пахло хорошим табаком и вином.

— Свидимся еще, Лёша, верю, что пройдут эти непростые времена! — горячо забормотал он, заглядывая другу в глаза. — Непременно свидимся! Помяни моё слово! Обустраивайся в своем Егорьевском, а ежели надзор снимут, жду вас с Катариной и Настенькой в Москве. Слышишь ли? Не затворничай! У нас в Москве женихов из знатных да богатых семейств — пруд пруди, на любой выбор! Ну и что, что старая столица? Да наша Москва нынешнему Петербургу в богатстве да в родовитости ничуть не уступит, а уж вольности у нас и поболее будет. Там-то, под царским оком, все в струнку стоят, а у нас тут барышни цветут, да балы гремят, никакая опала не помеха. Привози девку, пристроим в лучшие руки!

Он отстранился, окинул взглядом выстроившихся у повозок ветеранов-егерей, перевел взор на статную, по-военному прямую фигуру Егорова и вдруг с какой-то затаенной тоской спросил:

— А может, ну ее, эту статскую службу? А, Алексей? Как в старину — снова в мундир? Вспомнить придунайские ночи… Небось не последним человеком в Москве буду! Надворный советник я нынче, по Табели о рангах — чистый армейский подполковник, чин немалый! Командовал бы батальоном, или, может, по квартирмейстерской части…

Алексей тепло улыбнулся, глядя на этого погрузневшего, но все еще молодого душой чиновника, в котором на миг проснулся прежний отчаянный поручик адъютант. Он крепко пожал его руку.

— Полно тебе, Митя, — мягко