Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Ну полно тебе, Митя, брось подтрунивать! — Алексей весело отмахнулся, хотя в глазах его мелькнуло мимолетное удовлетворение, столь свойственное заслуженному воину. — Нашел же время чиниться! Наградные алмазы в дорожный сундук вместе с мундиром спрятаны, а чины… Что там чины, когда старого друга встречаешь? Пойдём-ка лучше в станционный дом, велим подать чаю.

Толстой иронически взглянул на покосившееся крыльцо почтовой станции, из раскрытых дверей которой тянуло сыростью и кислым запахом дешевого табака.

— В этот дом? Избави бог, Алексей Петрович! — замахал он руками, и в голосе его снова зазвучали прежние лукавые нотки. — В здешней приезжей комнате почтенному заслуженному генералу делать совершенно нечего. Клоповник знатный, уверяю вас, я давеча заглянул — сущий вертеп. Нам там и присесть-то будет совестно. Полно́ же пылью и вонью дышать. Тут в двух верстах, прямо у другого въезда в город, есть превосходный трактир немца Миллера. Чистота отменная, вино недурное, да и обед подадут приличный. Позвольте мне, батюшка-генерал, составить вам компанию — доедем вместе, там обо всем спокойно и потолкуем?!

Егоров притворно нахмурился и с напускной строгостью погрозил другу.

— Ты мне, Митя, брось это свое «выканье»! — проворчал он, придав голосу нарочитую суровость. — Ежели я еще хоть раз услышу от тебя эти светские церемонии, право слово, вспомню измаильские привычки да поколочу прямо здесь, на глазах у ямщиков, невзирая на твой статский чин! А насчет трактира твоего немца — ладно, уговорил, едем. В этой глуши от здешней трапезы и впрямь одна изжога. Вели закладывать, я еду за тобой. А лучше давай-ка пересаживайся ко мне. Как говорят у нас на Руси — вдвоем и дорога покажется верстой, да и поговорить приватно успеем.

— Ну что же, без светских церемоний — значит без светских церемоний, «Алексей», — выделив имя, усмехнулся Толстой. — Когда это я ещё заслуженного генерала на «ты» буду величать?! — Но тут же лукаво прищурился и обернулся в сторону станционного дома. — Вот только погоди малую секунду. Я здешнему смотрителю напоследок такой выговор сделаю за его негодного ямщика — до вторых пришествий помнить будет! Заодно велю, чтобы мою коляску перепрягли свежими лошадьми и пригнали уже прямо к миллеровскому трактиру.

С этими словами он решительно направился к крыльцу, на ходу напуская на себя самый грозный и чиновный вид, на какой только был способен. Алексей лишь покачал головой, глядя ему вслед с доброй улыбкой: Митя в своем ревностном усердии оставался все тем же нетерпеливым юношей, каким он знал его прежде.

— …Ну никак не мог я не попрощаться с Александром Васильевичем, — сидя в дорожном дормезе, рассказывал свою историю Егоров. — Понимаешь? Ни за что бы потом себе не простил. Обидно, конечно, и даже не за себя, а за оставленное дело. Знал бы ты, Митя, сколько полезных начинаний для армии было задумано, я целую неделю их все на бумаге для государя излагал. А потом раз — и этот срочный вызов во дворец к ночи…

— Да-а, дело скверное, — озабоченно протянул Толстой. — Наш император своеволия никому не прощает. Всё должно быть строго регламентировано и выстроено под единый ранжир, от покроя мундира и до мыслей в голове. Ты ведь знаешь, Алексей, нынче в Петербурге один неверный шаг, неосторожное слово, одна не вовремя застегнутая пуговица на разводе — и вчерашний любимец государя уже летит в ссылку, лишенный чинов и наград. Гнев Павла Петровича вспыхивает как порох, а уж суворовских офицеров, да еще проявивших малейшее ослушание, он и вовсе не жалует. А тут прямой запрет на посещение опального генералиссимуса нарушен, да ещё и прилюдно, при всём стечении народа. И эта встреча с Кутайсовым… ох и не к добру она пришлась. Небось, надерзил ему?

Толстой пристально посмотрел в лицо друга.

— Ну как надерзил, — пожал тот плечами. — Так, попикировался немного.

— Поня-ятно, — Толстой покачал головой, и на его лице мелькнула горькая, понимающая усмешка. — Не смог, значит, сдержаться?

— Да ладно, пустое, — отмахнулся Алексей, не желая более возвращаться к неприятным для него воспоминаниям. — Ты лучше о себе расскажи, что мы всё обо мне. Как сам поживаешь? Карьера, семья, дети? Мы ведь с тобой, почитай, со времен турецкой кампании не виделись.

— Да у меня всё как будто благополучно и спокойно, если вообще можно говорить о покое в наше смутное, неверное, время, — отозвался Толстой и невольно прикоснулся пальцами к левой стороне груди, где на рединготе покоился золотой офицерский крест за взятие Измаила. — Новых орденов, как видишь, Бог не послал. «Владимира»-то четвертой степени я, как ты помнишь, еще тогда, под стенами крепости заслужил, да сам знаешь — нынче этот крест на публике не поносишь, государь его весьма не жалует… Зато по службе грех жаловаться. В Москве, у генерал-губернатора Ивана Петровича Салтыкова, возглавляю стол по делам дворянских опек и казенных имуществ всей губернии. Направление огромное, бумаг — горы, сам граф меня ценит, шагу без моего доклада не ступит. Вот и сейчас, изволишь видеть, по его личному распоряжению в столицу спешу — везу в Сенат годовые ревизские сказки и отчеты по московским казенным сборам. Сумма там миллионная, задержки быть не должно.

Толстой мягкой улыбкой сбросил с лица сухую чиновную строгость и продолжил уже совсем другим, «домашним» тоном:

— Женился я, Алексей. Супруга моя, Анастасия Николаевна, из рода графов Воронцовых — из тех, что обеднели, но чести не утратили. Батюшка ее, светлая ему память, при покойной матушке-императрице в больших чинах состоял, да в последние четыре года при новом дворе совсем не у дел остался, с тем в деревне и скончался, ну а наследство уже детям, в том числе и нам перешло. Деток у нас двое, моя радость и утешение: Костик и Аннушка. Малые еще, — со вздохом, но не без отцовской гордости произнёс Толстой. — Одному семь, другой всего четвертый годок пошел. Твои-то, чай, совсем уже выросли? Старшего, помнится, Ильюхой вроде зовут? Небось, вот-вот службу начнёт? А дочка… прости великодушно, запамятовал, как величать, — чай, и вовсе в возраст невесты входит?

— Илья не просто службу начинает, он у меня уже ротой командует, — отозвался Егоров, и в голосе генерала зазвучали суровые, но глубоко теплые нотки. — В мушкетерском Низовском полку служит. Под картечью, под пулями побывать успел, ранен был. За храбрость имеет «Анну» на темляке и Кавалерский Мальтийский крест в петлице. А дочку Настей зовут, тезка твоей супруги, Митя. Ей вот только двадцатый годок пошел, самое время нам бы её с Катариной замуж