Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Толстой тяжело вздохнул, смахнул набежавшую слезу, решительно повернулся и направился к своей коляске. Через минуту его экипаж, подняв легкое облако пыли, покатил в сторону Москвы.

Алексей еще некоторое время смотрел ему вслед, после чего повернулся к своим людям. На лице его снова застыла привычная маска спокойного, уверенного в себе командира.

— Ну что, братцы, — громко произнес он, оглядывая егерей. — По каретам? До следующей станции нам ещё двадцать вёрст пути. Подзадержались, придётся нагонять.

Глава 9. В Егорьевском

Калугу прошли быстро, заскочив в неё по главному тракту. Сделали остановку лишь на постоялом дворе у Московских ворот, чтобы наскоро перекусить да дать коням короткую передышку. Дальше следовало сворачивать с большой столбовой дороги на уездную и трястись по провинциальным кочкам да ухабам.

Никита Пешков, по-хозяйски проверяя дорожный ларец, предложил было остаться в губернском городе до утра, чтобы поправить упряжь и набрать свежего провианта, но Алексей отказался:

— Нечего нам в городе рассиживаться. Поели, все потребности справили — и с богом. До поместья двое суток хода всего, вот там и отдохнём. Гони на южный выезд, Илья.

Ему очень не хотелось лишних встреч и досужих обывательских разговоров в местных гостиных. В Калуге сейчас квартировал Ингерманландский пехотный полк, которым командовал барон фон Эльмпт. Муж Машеньки Троекуровой, подруги далекой юности Алексея, был честнейшим человеком и настоящим служакой. Сердце рвалось завернуть к ним, обняться, выпить хоть по чашечке чая, расспросить о полковых делах и о жизни, но рассудок военного брал верх. Алексей ехал в свое козельское имение будучи в опале, и за его спиной словно бы тянулся невидимый шлейф пристального взгляда Тайной экспедиции. Нанести сейчас визит действующему полковому командиру — значило бы подвести фон Эльмпта под подозрение людей власть предержащих и самого Павла Петровича, у которого малейший намек на недоносительство мог легко закончиться Сибирью. Настоящие друзья, да и просто порядочные люди чужие семьи под царский гнев не подводят, а потому Калуга осталась позади без визитов и церемоний.

— Ваше превосходительство, гляньте-ка! Ока-матушка! — зычно крикнул с козел Пешков, указывая кнутовищем вперед. — До сих пор в разливе!

В конце мая река дышала мощно, вольно. Весенний разлив еще не успел войти в летние берега, и мутная вода заливала прибрежные лозняки. У переправы бурлил привычный российский Вавилон: скрипели купеческие фуры с рогожными мешками, матерились ломовики, вёзшие к пристани возы с пенькой и кожами, катили крестьянские телеги, перекрикивались вытесненные на обочину ходоки. Все ждали своей очереди попасть на плашкоутный мост. Алексей приоткрыл дверцу кареты и передал Никите подорожную грамоту с тяжелой сургучной печатью Военной коллегии. Пешков сноровисто спрыгнул с облучка и сунул бумагу под нос заставному унтер-офицеру. Чинить волокиту или затягивать проезд против такого строгого предписания из столицы гарнизонная стража не смела — полосатый шлагбаум взметнулся вверх, и три тяжелых дорожных дормеза, объехав несколько телег, ходко закатились на бревенчатый настил.

— Не спеши шибко, Никита! Попридержи коней, Потапов отстал! — покрикивал Пономарёв, сидя на облучке второй повозки. — А ты догоняй, Семён!

Мост ходил ходуном, плашкоуты опасно оседали под тяжестью гружёных экипажей. Из щелей между настильными бревнами брызгала речная вода, лошади испуганно прядали ушами, косили глазами на мутное течение, волновались. Но ветераны-егеря правили твердо — поезд проскочил переправу без задержек. За Окой вновь потянулся бесконечный уездный тракт: замелькали березовые рощи и сосновые перелески, пошли поля с яркой зеленью поднявшихся озимых да редкие, серые от времени придорожные деревеньки.

В Козельске было решено тоже не задерживаться. На почтовой станции за двойные прогонные Егорову мигом вывели свежих лошадок. Пока ямщики с криками перепрягали упряжки, Кудряш сбегал в местный купеческий ряд и притащил в повозки два огромных каравая свежего ржаного хлеба, круг соленого домашнего сыра да ведерный бочонок холодного, шипучего монастырского кваса с изюмом — простая дорожная трапеза для служивых людей, не привыкших к изнеженности.

Воспользовавшись остановкой, пока экипаж не бросало на ухабах, Егоров переоделся в парадный мундир. На пороге родного дома хотелось предстать перед своими счастливым и довольным — словно и не было этих долгих месяцев войны, изнурительных маршей и недавних столичных тревог.

Последние пятнадцать верст до имения тянулись бесконечно. Алексей сидел у окна, мерно покачиваясь в такт ходу рессор, и всматривался в темнеющие контуры холмов. Больше года он не видел дома. Весточки из калужской глуши до итальянского театра военных действий не долетали — полевая почта возила лишь казенные депеши. Да и семья всё это время жила в тягостном, немом неведении, пытаясь угадать судьбу мужа и отца по редким, скупым строчкам «Санкт-Петербургских ведомостей». Теперь он возвращался к ней сам. Возвращался, везя в дорожном сундуке подарки и гостинцы домашним, которые истосковались по нему за этот долгий и непростой год.

— Ваше превосходительство! — Пешков обернулся с облучка, лицо его сияло. — Вон она, глядите! Горка наша! А вон и усадьба показалась!

Алексей высунулся из окна дормеза, подставив лицо теплому ветру. Пара минут тряски, и дорога круто пошла в гору. С вершины холма Егорьевское открылось как на ладони. На фоне светлеющего вечернего неба четко рисовался просторный дом с мезонином, белели флигеля, усадебные постройки, темнели крыши конюшен и изб. А чуть поодаль, у речной луки Малиновки, высились кирпичные корпуса мануфактур и трубы механического завода — первого детища его прогрессорской памяти.

— Но, выноси, родимые! — гаркнул Никита, взмахнув кнутом. — Эге-ей! Народ, встречай хозяина!

Поезд набрал ход, и кареты, тяжело громыхая на ухабах, вкатились в широко открытые ворота усадьбы. Первыми, завывая и заходясь в истошном лае, к повозкам метнулись дворовые собаки. Следом из людских и конюшен начали выскакивать мужики и бабы, побросав работу и на ходу утирая руки.

— Генерал приехал! Наш барин прикатил! — разлетелось окрест.

На крыльцо, едва кареты остановились, под эти крики выскочили все домашние. Дверца передней распахнулась, и на примятую траву двора вышел во всём блеске орденов генерал.

— Ну здравствуйте, родные мои! — сияя улыбкой, распахнул он руки.

— Папенька! Папенька! Наконец-то! — кинулась навстречу Настя.

— Лёшенька! — метнулась Катарина.

— Папа! Папа! — Сынок Алёшка, спрыгнув с крыльца, опередил мать. Вслед за ним с криками неслись Вовка с Софой.

— Вернулся, — перекрестилась, сходя со ступеней, Йована. — Слава тебе господи!

— Настюша… — Алексей обнял подбежавшую первой дочь, чувствуя, как горло сдавило. — Выросла-то как… Совсем невеста.

— Ой, что вы, батюшка! — всхлипнула она, пряча лицо у него на плече.