Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

отдавать да внуков нянчить. Хотя, признаться, у меня и без внуков семейных забот хватает, сыновья-то младшие еще совсем мальчишки. Егорке с Колей по четырнадцать, во Втором кадетском корпусе ума-разума набираются. Ну а младший, Лёшка, — тому только седьмой пошел, в поместье с дворовой ребятнёй по крышам и деревьям лазит да озорует.

— О-хо-хо, вот ведь время-то летит, — со вздохом покачал головой Толстой, искренне дивясь услышанному. — Кажется, еще вчера ты вел своих егерей на штурм, а я при штабе адъютантом под пулями галопировал с донесениями… А нынче у тебя самого сын — ротный командир и кавалер. Стареем, Алексей Петрович, стареем, ничего тут не попишешь. А я ведь, признаться, частенько вспоминаю те годы. Честное слово, золотое время было! Иной раз, когда на душе станет совсем тошно от сухих канцелярских бумаг, достану старый свой военный мундир из сундука, стряхну с него пыль — и точно помолодею на миг…

Договорить он не успел. Тяжелый дормез внезапно накренился, с силой подпрыгнув на глубокой придорожной колдобине, покачнулся на рессорах и, проехав еще несколько саженей, окончательно остановился.

Разговор оборвался. Толстой отодвинул плотную кожаную занавеску окна и, вглядываясь в залитую дневным солнцем улицу и беленый фасад здания, удовлетворенно проговорил:

— Ну, слава богу, кажется, приехали.

Вестовой, Никита Пешков, поспешно спрыгнул с козел, откинул подножку и сноровисто отворил тяжелую дверцу. Едва друзья вышли на свежий воздух, как вслед за большой каретой на трактирный двор, шумно шурша гравием, въехали еще два крытых экипажа с отставными чинами, сопровождавшими генерала.

Заведение немца Миллера являло собою редкий для провинции пример благоустройства: просторный двухэтажный дом с большими окнами был обнесен опрятным палисадом. Едва внушительный поезд замер у крыльца, как двери распахнулись и на пороге показался сам хозяин — плотный, гладко выбритый немец в безукоризненном накрахмаленном фартуке и напудренном парике. С одного взгляда оценив и строгую военную выправку Егорова, угадывавшуюся под простым дорожным платьем, и начальственную, внушительную осанку Толстого, он поспешно сошел с крыльца и согнулся в глубоком, почтительном поклоне:

— Имею честь приветствовать вас, уважаемые господа. Христиан Миллер к вашим услугам. Не угодно ли пожаловать в дом?

Митя, мгновенно переменившись в лице и напуская на себя ту сухую, внушительную строгость, которая столь приличествует чиновнику при исполнении важных государственных дел, выступил вперед. Он небрежно поправил обшлаг редингота и произнес тоном, не терпящим возражений:

— Любезный, нам с их превосходительством потребно уединение. Отведи сейчас же в отдельную, самую чистую горницу, да такую, чтобы ни единая живая душа из общего зала нас не беспокоила. Для людей же, что прибыли с нами, накройте лучший стол внизу. А нам вели подать хорошего рейнского вина и приличный обед. Да поторопись, мы с дороги и весьма спешим по важным делам.

— Будет исполнено в лучшем виде, господа! — Миллер засуетился, еще ниже склоняя голову, и увлек главных гостей за собою вверх по выскобленной добела лестнице.

Особый покой, куда он их привел, оказался на редкость уютным, тут пахло воском и свежим хлебом, паркетные доски блестели, а в углу высилась голландская печь. Едва хозяин с поклонами удалился, закрыв за собою тяжелую дверь, вся эта напускная надменность столичного сановника — со строго нахмуренными бровями, надутыми щеками и неподвижным, стеклянным взглядом — мгновенно испарилась с лица Толстого. Она уступила место его прежней, живой и лукавой улыбке. Митя по-хозяйски оперся локтями о крахмальную скатерть и весело подмигнул Егорову, точно актер, чрезвычайно довольный удачно сыгранной ролью.

— Как же ты, Митя, наловчился в своих канцеляриях лица-то менять! — качая головой и совершенно искренне улыбаясь, произнёс Егоров. — Чистый комедиант! Я уж, грешным делом, подумал, что предо мной и впрямь грозный столичный ревизор стоит, а не прежний мой разбитной товарищ.

— Да с ними только так и надо! — весело отозвался Толстой, принимая из рук вошедшего полового запотевший графин и самолично разливая по бокалам прохладное вино. — С этой братией иначе нельзя. Стоит лишь малейшую слабину дать или, упаси бог, мягкость явить — вмиг разбалуются, обед подадут остывшим, а вино — разбавленным. В Москве-то я этот народ, Алексей, насквозь изучил. Ежели строгости во взоре не иметь — живо на шею сядут. Ну да бог с ними, со слугами! Ты мне лучше вот что скажи: Илья твой, выходит, в самом огне ордена заслужил? Ранен, говоришь, был? Тяжело ли?

Алексей пригубил вино, прикрыл на мгновение глаза, точно заново переживая отцовскую тревогу, и медленно покачал головой.

— Руку ему штыком распороло, от самого локтя, — глухо произнес он. — Крови потерял столько, что едва до лазарета довезли, чудо, что вообще выкарабкался… Под Бассиньяно это случилось, в прошлом году, во время Итальянского похода. Дело было жаркое, французы лавиной напирали, а мы в меньшинстве. Шаг за шагом, пятясь и отбиваясь, отходили к реке. Тут к нам подмога из Низовцев и приданных генерал-майору Михаилу Андреевичу Милорадовичу батальонов подоспела. Отбросили врага в рукопашной. Вот там, в тесной свалке у самой кромки воды, Илья и получил удар штыком, но боя не оставил, повёл за собой солдат. За это дело и захват неприятельского флага при Нови получил Анну третьего класса. А уж за храбрость в Альпийском походе — мальтийский крест.

— Ну, дай бог ему здоровья, храни Господи, истинный воин растет, в отца пошел. — Толстой благоговейно перекрестился на висевшую в углу икону и вновь лукаво прищурился. — Ну а Настенька твоя? Двадцать лет ведь говорил, это ж самый невестин век! Неужто в петербургском свете никто сердца ее не тронул? Или ты сам, как отец строгий, женихов от крыльца палкой гонишь?

— Да не были мы в петербургском свете, — пожал плечами Алексей. — Так уж получилось: то на Буге в Николаеве, то потом в поместье семья жила. Матушка Екатерина особняк в столице пожаловала, говорит, перевози после отпуска семью, представишь жену, нечего её в деревне держать. А тут опять Персидский поход, смерть императрицы и опала у нового государя. Я ведь, Митя, даже в Петропавловской крепости успел посидеть, потом в деревню был сослан, а тут снова для службы понадобился.

— Да-а, вот побила тебя судьбинушка, и теперь вновь опала, — Толстой покачал головой. — Никому не пожелаешь такого.

— Такова уж наша доля, военная. — Алексей горько усмехнулся и сделал еще глоток рейнского. — То в милости, то в крепости. Но за Настю у меня душа не на месте. В нашем Козельском уезде женихи — либо мелкопоместные недоросли, способные лишь зайцев по перелескам гонять, либо старики-вдовцы. А девка умна, Катарина с тёщей её и языкам обучили,