Воины Пустошей Хаоса - Клинт Ли Вернер

на равнине выглядело доспехами, на самом деле было различными железными пластинами, надетыми прямо на тела воинов. А золотое окаймление оказалось бронзовой кожей курган, видневшейся между металлических пластин. Шлем Ратхи с кабаньей мордой молча уставился на тонгов, а затем закрытые железом руки поднялись, снимая его с головы.

Лицо под шлемом было сурово, нос раздроблен старым ранением, подбородок под густой черной бородой выглядел квадратным и тяжелым. Глаза, похожие на осколки льда, смотрели на цавагов с холодным презрением.

— Железное Брюхо и его щенок, — ухмыльнулся зар ваанов. — В любое другое время, в любом другом месте я бы восславил Кхорна за такую возможность. — Его пальцы стиснули бронзовую рукоять топора до хруста в костяшках. Благодари своих предков, что вааны соблюдают перемирие холма.

— Однажды наши стада растопчут Кровавую скалу, сровняв ее с землей, — прорычал Дорго. — Цаваги не гоблины, пресмыкающиеся на брюхе перед сбродом псов-ваанов.

Ратха улыбнулся молодому воину, выражение его лица было холодным и угрюмым, как у гадюки.

— У твоего щенка есть язык, Железное Брюхо. Научи держать его за зубами, или я вырву его и заставлю проглотить.

Хутга оттолкнул сына, выбранив его за несдержанность Вожди на собраниях играли между собой в какую-то извращенную игру, пытаясь спровоцировать и подтолкнуть друг друга к нарушению перемирия. Вождь, с которым случилось бы подобное, призвал бы на свою голову гнев всех остальных племен.

Несколько раз, чтобы предотвратить катастрофу, вождь был вынужден убить своего сопровождающего, нарушившего этот сложный этикет. Это был единственный способ умиротворения для того, кто опозорил себя на совете. Хутга не хотел даже думать о том, что ему придется убить Дорго под злорадными взглядами Ратхи и ему подобных.

Курганин рассмеялся, когда Хутга удержал сына. Повернувшись на каблуках, зар ваанов начал подниматься на холм. Через несколько шагов он замер, настороженно пригнувшись, держа оружие перед собой. Среди скал вырисовывалась фигура, одновременно массивная и искривленная. Послышался стук копыт по камню, и в нос ударила вонь грязного меха.

Нечеловеческий, пронзительный смех прекратил веселье Ратхи. Вождь ваанов выругался и выпрямился, увидев существо, выползшее на свет.

Внешне он был похож на человека, хотя полусогнутые ноги, невероятно худые под коленями, заканчивались копытами, а не ступнями. Мускулистая грудь и руки заросли коричневой шерстью, свисающей узловатыми колтунами. Мохнатые руки заканчивались ладонями, короткие пальцы которых были увенчаны зазубренными бронзовыми когтями.

Подобно цзи Хутги и топору Ратхи, боевые когти были древней реликвией племени этого существа, когда-то давно подаренной его предшественнику Тейогтеем. Голова на толстой шее не имела никаких человеческих черт. Лицо вытягивалось в широкую морду, из мощных челюстей торчали клыки. Огромные спиральные рога росли из черепа, скручиваясь в толстые костяные шишки.

Глаза зверолюда были огромными и блеклыми, как миски с молоком, слепо пялясь из провалов глазниц.

Хутга знал, что это Нхаа, зверолюд из племени кугов. Ратха поступил мудро, проявив осторожность перед этим животным. Из всех вождей Нхаа был опасен непредсказуемостью и дикостью, недоступной человеческому пониманию. Его племя давным-давно было загнано в Серый лес и приговорено к выживанию среди кошмаров и теней.

За столетья не произошло ничего, чтобы уменьшить ненависть кугов к остальным племенам, которые не отказывали себе в удовольствии охотиться на них. Месть была одним из чисто человеческих побуждений, на которое зверолюды все еще были способны и которое они неустанно пытались удовлетворить. То, что сулы смогли вызвать на собрание даже вожака зверолюдов, было свидетельством осторожного уважения, которое даже эти дикие твари питали к их колдовству.

Нхаа уставил затянутые бельмами глаза на принявшего воинственную позу Ратху и громко фыркнул, унюхав удивление, искажающее запах ваана. Он издал еще один пронзительный смешок и стал подниматься по склону холма жуткой приплясывающей походкой. Хутга снова вспомнил, что обитатели Серого леса были почти слепы, полагаясь на другие, не столь естественные чувства, чтобы ориентироваться в окружающей обстановке.

Ратха еще раз выругался и последовал за зверолюдом, а его знаменосец пошел сзади. Хутга сделал знак Дорго, снова призывая его к сдержанности и осторожности, чтобы сын не позволил другим вождям или их спутникам втянуть себя в какую-нибудь свару. Сейчас, как никогда ранее, они не могли позволить себе выступить против других племен или, в свою очередь, дать повод кому-то выступить против себя. Для любого из них — для всех — достаточно было такого противника, как Собиратель Черепов.

Вершина холма была такой же бесплодной, как и его склоны, — лишь горы битого камня и возвышающаяся над коркой красной почвы громада монолита. Ближе к монолиту тяжкий груз времени давил почти физически — зловещая атмосфера утерянных веков и исчезнувших империи. Хутга мог представить, как призрак Тейогтея свирепо смотрит на собравшихся вождей, разъяренный мелочными распрями военачальников, которые разбили его орду, разделив между собой. Даже по прошествии стольких веков при мысли о гневе царя по телу Хутги пробежал холодок, и он плотнее закутался в тяжелый плащ из мамонтовой шкуры.

Эмиссары тонгов прибыли одними из последних. Нхаа и Ратха опередили их на склоне холма. Двое других вождей уже были на месте, отдыхая на гранитных с красными прожилками плитах. Они сидели далеко друг от друга, их спутники смотрели друг на друга, в любой момент ожидая подвоха.

Первым, кто поймал взгляд Хутги, был Ксаба, зар гахуков, одного из курганских племен. Ксаба был сложен легче, чем Ратха, хотя его кожа имела тот же бронзовый оттенок, а волосы были такими же темными. Доспехи Ксабы были просты — полоски кожи, усеянные железными шипами, шлем без забрала и каких-либо украшений, кроме торчащих рогов.

Гахуки были всадниками и гордились своей скоростью и ловкостью. А сплошные доспехи мешали бы этому и, кроме того, скрывали бы главный предмет гордости племени и источник их тщеславия. От макушки до пят гахуки покрывали свои тела татуировками, каждый прихотливый узор из линий и кругов обозначал какое-то великое деяние, совершенное воином.

Кожа вождя Ксабы была почти черной от всей похвальбы, вбитой чернилами в его кожу. На спинах и Ксаба, и его спутник носили бамбуковые рамы, на которых были растянуты кожи — и на каждой красовались характерные татуировки гахуков. Это было их самое наглое хвастовство, жуткие знамена из содранной кожи врагов, побежденных за одну битву.

Ни один молодой гахук не мог считаться полноправным воином, пока он не убьет другого гахука и не натянет его кожу на бамбуковую раму.

Другим вождем был Тулка из сейфанов, племени хунгов. Тулка был ниже ростом, чем окружавшие его кургане, но