Дубликат - Леонид Жилеев

XVIII. Точки над Ё

— Сёмк, подожди.

Семён оглянулся, увидел догоняющую его Ульяну, кивнул Славе, задержавшейся возле клубов. Остановился.

— Как вода в озере?

— А ты откуда знаешь, что мы на озере были?

— Элементарно, Ватсон. Вы со Славей были за территорией — это раз. Волосы у тебя, — тут Семён ткнулся носом в рыжую макушку и с удовольствием втянул аромат Ульяниных волос, к которым примешался лёгкий запах болота, — ещё чуть влажные — это два. Пахнут озёрной водой — это три. А самое главное, — Семён понизил голос, — это тот предмет одежды, который утром был у тебя под футболкой, а сейчас ты держишь его в руках.

— Да ну тебя, Холмс! Пошли?

Ульяна-большая взяла Семёна под руку, и они степенно последовали к своему жилищу, чинно раскланиваясь со знакомыми. «Степенно» и «чинно» следует понимать с поправкой на характер Ульяны и скрытое Семёново ехидство, конечно. Напротив Генды поздоровались с Ольгой Дмитриевной, воспитывающей невовремя попавшегося ей на глаза пионера. Она и на Ульяну посмотрела так, что та предпочла спрятаться за Семёна.

— Знаешь, Сём. Славя что-то начинает понимать. О чём-то догадываться. У неё… — тут Ульяна замолчала, сообразив, что не стоит выбалтывать чужие секреты, — появились вопросы. А я ей сказала, что она скоро всё сама поймёт. И, Сём. Придётся на следующий цикл сюда прийти. Я Славе пообещала, что одну её не оставим.

— Славя, Алиса, может быть, Ульянка и Мику. Лена — вряд ли. А что из себя представляет здешний мой двойник — я не знаю. Да, нам придётся заглянуть.

— Вот только Ольга не меняется. Хотя она столько видела, что могла бы и сама измениться, — Ульяна оглянулась на смотрящую им вслед вожатую.

Семён тоже оглянулся и перехватил взгляд вожатой.

— Ольге незачем меняться…

* * *

Ольге действительно незачем было меняться. Потому что под ограниченным и взбалмошным ментором и милой, покладистой и доброй эмоциональной матрицей — третьим слоем, включающим в себя первые два и полноценную личность, — жила Монитор узла, существование которой оказалось секретом даже от создателей микса по имени «Ольга Дмитриевна». Это распространённое явление — когда то, что выходит из-под наших рук, оказывается не тем, что мы задумывали, начиная работу.

И сейчас эта Монитор наблюдала за гостями лагеря, вспоминала Семёна и размышляла.

«Всё возвращается… Последние люди возвращаются домой. Семён вернулся туда, откуда начинал. В кои-то веки активация и побег пошли кому-то на пользу. Поговорить с ним? Поздороваться, наконец. Но ситуация не чрезвычайная — я же не смогу и рта раскрыть. За меня будет говорить даже не Матрица, а Ментор, а что она скажет? Что нужно активнее участвовать в лагерной жизни? Что этому лагерю тоже нужен физрук? И это в лучшем случае. Даже если Семён разговорит Матрицу, то она только поулыбается и скажет, что Семён молодец.

Как это всё-таки плохо: всё знать, всё помнить, всё понимать, а общаться только раз в неделю с себе подобными. С сестрёнками, как обе Ульяны не сговариваясь назвали друг друга. Да, с сестрёнками. А я теперь ему даже привет от своей сестрёнки передать не могу. Может, всё-таки бросить это дело, пустить узел на самотёк? Но Ментора и Матрицу жалко. Тоже личности своего рода. И одиночество. Так хоть с сестрёнками могу общаться, а иначе — только со случайно проснувшимися пионерами. А ещё — страшно».

Ольга, улыбнувшись одними глазами, едва заметно кивнула Семёну.

— Я рада, что ты заглянул к нам.

— Я тоже был рад всех увидеть, даже Ольгу Дмитриевну. Теперь будем заглядывать.

— Заглядывайте.

А потом воспитываемый пионер подёргал вожатую за рукав, и безмолвный диалог прервался.

— Да. Ольге незачем меняться, Рыжик.

* * *

До ужина оставалось ещё целых три часа, и в бедном событиями «Совёнке» всё замерло.

Мелкие сосредоточились на футбольном поле. Все, кроме Артёма, который, оставшись один в домике, что-то писал.

Средний отряд, включая артистов, оккупировал пляж.

Алиса учила роль. Ей всё-таки навязали роль Оксаны Сергеевны, и сейчас, когда Ульянки не было, она ходила по домику и повторяла реплики. Она бурчала про себя, что её заставили, но в глубине души была рада. Участие в спектакле, как ни странно, приводило в порядок её мысли и успокаивало.

Ульяна-маленькая осваивала территорию старого лагеря и в данный момент сидела на верхней площадке лестницы, когда-то спускавшейся к реке с обрыва. В лагере бабы Глаши эта лестница рухнула целиком, в посёлке Шлюз она уцелела, а здесь от неё осталась только верхняя площадка. На этой площадке и устроилась Ульянка, свесив ноги в обрыв и разглядывая речной простор во «временно позаимствованный» в клубах бинокль (кибернетики запирали двери, но всегда забывали про форточки).

Славе нужно было обдумать разговор с Ульяной-большой, поэтому она опять занялась цветами на площади.

Кибернетики решили, что лучше уступить Мику, чем отбиваться, и обустраивали сцену, старательно заглушая стуком молотков бесконечный монолог руководителя музыкального кружка.

Семён с Ульяной-большой стояли около хозяйственных ворот, имея в виду всё тот же малинник за забором, когда на аллею с тропы шагнули Виола и Анатолий.

— Клубнички захотелось… молодожёны?

«Интересно, — подумала Ульяна, — почему Виоле так нравится изрекать пошлые двусмысленности?»

А Виола неожиданно грустно продолжила:

— А мы вот ходим и прощаемся.

— Составить вам компанию?

— Нет, не беспокойтесь, Ульяна. Хотя… Составьте, нам будет приятно.

Они пошли обходить лагерь по часовой стрелке, начиная от спортзала и далее вдоль забора к пляжу, а там присели на стыке травы, кустов и песка, глядя на купающихся пионеров.

— Вот так каждый раз. Они купаются, а ты следишь за ними. А потом, скажем, Максим и Витя, вот как сейчас, начинают бегать друг за другом. — Виола кивнула в сторону пионеров. — Игра у них такая, дети же. Выскакивают на асфальт. И кто-то из них обязательно спотыкается, и его приводят к тебе с разбитым носом, шатающимся зубом и очень живописным животом в вертикальную красную полоску. Но главное — с торчащим из этого живописного живота куском арматуры. Или острым сучком. Или ещё чем-то подобным. Славя бегает, Ольга бегает, обе плачут. А ты знаешь, что независимо от твоих трудов пионер завтра будет как огурчик, но всё равно делаешь всё как надо. Обрабатываешь его по полной программе, потому что давала клятву лечить людей. Да и просто его жалко. Пионер-то не знает, что он завтра будет как огурчик, и страдает по-настоящему. И все вокруг страдают. А через две недели ты, кажется, принимаешь все меры,