Дубликат - Леонид Жилеев

— А… дети? — Ульяна долго решалась, но уже напротив музыкального кружка всё-таки выпалила вопрос, покраснев в цвет футболки.

— А вот как начнёшь стареть, так будут и дети. Медицина не возражает. До семи лет — дети как дети, а потом — в младший отряд, как все. А, ещё про медицину. Там, — Виола неопределённо покрутила пальцем, — вас ни одна медкомиссия не выявит. Как и здесь людей оттуда. Даже нейтринное кольцо, то, что в документации называется «неуничтожимое ядро личности» — оно присутствует у всех без исключения. То, что когда-то в древности называлось «Ка».

— И что, среди них, — тут уже Семён кивнул в сторону площади, — могут быть люди? Оригиналы?

— Почему «могут»? Сам понимаешь, в каких узлах и как зовут, я тебе не скажу. Одна помешалась на вечной молодости, другой от семьи убежал… Кое-кто потом с должности слетел, но попробуй найди оригинал среди идентичных копий. Даже шрамы совпадают.

Они говорили ещё долго, просто о разных вещах. Семёна расспрашивали о его воспоминаниях.

— Понимаешь, Семёныч, твои воспоминания о 2007 годе — это, похоже, воспоминания или той личности, которую хотели подсадить к тебе, или ты ими заразился от того… пионера, которого ты спровадил в теплообменник. Но это единственная наша информация о внешнем мире. Так что выковыривать из тебя будем всё, что сможем.

Подошли к медпункту как раз когда горн протрубил ужин.

— Ужинайте без нас… молодожёны, а мы ещё погуляем. Так что до завтра.

XIX. Послезавтрашняя бомба

После ужина лагерь гудел, как пчелиный улей. Все ждали объявленных двадцати ноль-ноль и начала спектакля, все уже сидели на скамейках и ждали, когда наконец откроется занавес. «Совёнок» действительно был беден на развлечения, и любые внеплановые мероприятия здесь проходили на ура.

А за занавесом уже что-то происходило, и оттуда доносились голоса, смех, звуки двигаемых предметов. Иногда кто-то разглядывал публику одним глазом, чуть раздвигая половинки занавеса.

Ульяна-большая сидела в первом ряду между Виолой и Ольгой Дмитриевной и, пока не начался спектакль, оглянувшись, рассматривала публику. Ну, Виола, Ольга, Анатолий — эти рядом, а дальше первый ряд занимали октябрята. Артём. Артём подошёл к Сёмке в столовой, что-то неслышно сказал ему и отдал два самодельных конверта. Сёмка серьёзно кивнул в ответ и положил конверты в нагрудный карман рубашки. Карман был мелковат для таких вещей, клапан не застегнулся, и конверты где-то на треть торчали над краем кармана. Почта. Интересно, кому письма? Ладно, неважно.

Вторым рядом и дальше сидел средний отряд. Весь, за вычетом артистов. Самая многочисленная и самая незаметная часть «Совёнка», ничем себя до того не проявлявшая. И, кажется, в среднем отряде никто и никогда не просыпался. Надо бы успеть спросить у Виолы, так это или не так. Но вот когда объявили набор артистов, именно из среднего отряда они и пришли. Непонятно, может быть, какие-то ограничения мешали им просыпаться, а им всё равно требовалось как-то проявить себя. Да, ограничения наложили на средний отряд, а про октябрят, наверное, просто забыли. Тоже надо не забыть спросить у Виолы.

А ещё Ульяна подумала, что она уже не в пионерах. И если она опять не уснёт, а сумеет так же, как Сёмка, удержаться, то кто-то из среднего отряда займёт её место. «Сёмочка, помоги мне!» — подумала она. Никогда так Сёмку не называла, даже мысленно, даже в постели, а сейчас прорвалось. «Я не против стареть! Рядом с тобой».

Предпоследний ряд занимали старшие. Даже кибернетики выползли из своей берлоги. Женя держала на коленях текст пьесы и делала вид, что она здесь, рядом с Сыроежкиным, оказалась совершенно случайно. Не было только занятых в спектакле Мику и Алисы. Ульяна-большая поискала глазами Ульяну-маленькую. Не нашла, удивилась, стала активно крутить головой, пока не обнаружила ту, но почему-то не на скамейке, а стоящую на самом краю концертной площадки, около кустов, и наполовину скрытую кустами же. «Сбежать, что ли, хочет? Нет, не похоже. Вон с каким интересом на сцену смотрит».

На самом последнем ряду сидели три поварихи и два незнакомых дядьки.

— Виола, кто это?

— Это? — Виола оглянулась. — Водитель и грузчик. Продукты привезли из Шлюза на следующую неделю. Тебе их видеть не положено было, вот ты их раньше и не видела.

— Ульяна, Виола, не мешайте! Уже начинается! — зашипела на них Ольга.

И действительно, зашелестели раздвигаемые половинки занавеса, и публика увидела пионеров, сидящих подковой вокруг костра на лесной поляне.

Анфиса задумчиво перебирает струны на гитаре…

ЛАРИСА (с альбомом для рисования на коленях). Оксана Сергеевна, мы кого-то ждём? Почему вы всегда просите нас сесть так, чтобы одно место у костра осталось свободным?..

Первые пять или десять минут, пока зрители узнавали артистов, пока толкали друг друга в бок и показывали пальцами, спектакль не шёл. Мику готова была расплакаться, на этот раз совершенно всерьёз. Но потом зрители стали узнавать в артистах уже самих себя, сопереживать им, замолчали, и до самого финала стояла тишина. Такая, что было слышно даже шум вентилятора — того, что был составной частью бутафорского костра. А когда пришло время финальной сцены, когда Степан (тот самый Максим, что четыре часа назад гонялся за Витькой по пляжу) чуть попятился от костра и, засунув руки в карманы шорт, грустно смотрел на пионеров, а невидимый за ширмой Семён в это время заиграл на гитаре, кто-то из зрителей закричал:

— Стёпка! Останься! Пожалуйста!

Степан услышал, но только отрицательно качнул головой и, немного ссутулившись, тихо спустился со сцены и растворился в сумерках.

Снег, словно мотылёк,

Возле фонарей кружит.

Я, словно Бог,

Чувствую себя чужим.

Ночь, вечная сестра,

Личная вселенная.

Тень от креста -

Семь ключей серебряных…

А Семён на гитаре и Мику на клавишах продолжали играть. «Знаешь, Сенечка. Мы как будто уже давно сыгрывались с тобой», — сказала Мику на последней репетиции. На этот раз Алиса даже не вздрогнула, а лишь кивнула головой, услышав такую реплику.

Но ты не грусти, ты ни при чём,

Это просто тайга пахнет дождём,

Это просто опять я видел сны

Не о тебе, не о любви…

Встала Анфиса, оставив гитару около костра. Улыбнулась залу, весело и нахально, и тоже ушла.

И мы все улетим — каждый к своей

Верной звезде, каждый к