"Фантастика 2026-83". Компиляция. Книги 1-29 - Алекса Франс

— Это точно, главное — не расслабляться, — хмыкнула я. — Как думаешь, с чего мне стоит начать завтра?

— Настоящие леди думают о будущем только тогда, когда оно уже наступило, милая. Так что сегодня просто отпусти себя и дай возможность телу порадоваться. Все мы заслуживаем минутки отдыха и самовосхваления...

Мы помолчали. Ночь расправляла крылья над Штормфордом, где-то внизу у пирса глухо брякнули цепи, собака дважды тявкнула и затихла. Я слушала, как внутри меня наконец все успокаивается: усталость становится ровной, как чистая простыня, тревога — как складка, которую можно пригладить ладонью. Дом дышал. И я вместе с ним.

Тихий стук в дверь нарушил мое спокойствие.

— После закрытия, — автоматически сказала я, уже разворачиваясь. — Мы кого-то ждем?

Я вернулась в зал и отодвинула щеколду. На пороге стоял мальчишка лет десяти в кафтане не по размеру, с ободранными локтями. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза — два серых камешка, осторожные.

— Вы мисс Софи? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Да, — ответила я, сдерживая желание подать ему кружку горячего. — Что-то случилось?

— Мне велели передать, — выдохнул он, и руки у него потянулись к груди.

Он протянул сверток — промасленная бумага, перевязанная бечевкой. Пахло смолой и чем-то металлическим. Я взяла — тяжелый, неожиданно тяжелый — и подняла глаза, чтобы спросить «кто». Но мальчишка уже отступил к порогу.

— От мистера Харроу, — бросил он быстро. — Сказал… передать лично.

И сорвался. Буквально. Развернулся на пятке и побежал, как бегут от пчел, — быстро, не оглядываясь. Тень мелькнула на мостовой и исчезла в ночи.

Я закрыла дверь, прижалась к ней спиной и осталась стоять в полумраке, глядя на сверток. Свеча у окна моргнула, будто тоже сомневалась.

— Не открывай, дитя, — сказала Фиона за моей спиной, и отсутствие смешинки в голосе напрягло меня. — У таких людей даже подарки кусаются.

— Если кусаются, лучше знать, чем именно, — ответила я, но в животе неприятно потянуло. Я поставила сверток на стойку, медленно развязала бечевку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

Внутри оказался мешочек с мелочью. Я высыпала на ладонь — монеты звякнули, ровно, чужими голосами. Раз, два… десять. Ровно десять элов. Как будто он считал вместе со мной после ужина. Как будто стоял за моей спиной, когда я складывала монеты в ящик, и улыбался в свою перчатку.

На дне мешочка виднелась маленькая бумажка, смотанная рулоном.

«Не забудь позвать и меня в следующий раз. Уверен, что тебе нужны будут свободные руки, чтобы устранить беспорядок после наплыва гостей, а после кто-то должен помочь тебе расслабиться…»

Без подписи. Без витиеватостей. Я не сразу поняла, что сжимаю бумагу слишком сильно — она впилась в ладонь, оставляя белую дорожку. Фиона опустилась на край стойки, сложив руки. На ее лице не было ни язвы, ни улыбки — только внимательность.

— Он что, издевается? — спросила я наконец. Голос вышел ровный, но где-то в середине дрогнул.

— Он предупреждает, — ответила Фиона. — Может, те слухи, что он собирается направить к нам посетителей, правда?..

— Правда… — повторила я, и во мне что-то тихо щелкнуло. — Мне необходимо подлить воды в бульон.

Я посмотрела на ящик, где лежали наши десять элов — первые, честные, горячие, звенящие. Потом на чужие — холодные, скользкие, как рыбья чешуя. Разницы в металле не было. Разница была во мне.

Я подошла к камину. Пламя почти легло, дожевывая остатки ветки, и я подбросила щепку. Огонь нехотя лизнул дерево, задумался и вдруг ожил — привычный фиолетовый отблеск, будто дом понимал, что его зовут. Я раскрыла пальцы. Записка на секунду повисла в воздухе, как маленькая белая птица, и упала в огонь.

Пламя вздохнуло, ярко, жадно, и бумага свернулась, как сухой лист. На стенах зашевелились длинные тени — мои руки, балки, пустые кружки — будто и они слушали. Я стояла, согревая лицо, и улыбалась.

Фиона усмехнулась — коротко, почти одобрительно.

— Вот теперь ты действительно хозяйка «Контрабандиста».

— Не «действительно», — сказала я, не отводя взгляда от огня. — Я, похоже, окончательно готова остаться здесь и надолго... Трактир — станет моим новым проектом!

— Всем нам, женщинам, нужен личный проект... — хмыкнула Фиона. — Главное, чтобы в радость...

Слова повисли в воздухе, как нитки, и я словно связала ими узел — не на счастье, а на упрямство. За домом все еще спорили близнецы, а в паузах слышался шум моря — то ближе, то дальше, как дыхание большого зверя. Руперт наверху, наверное, уже спал, и мне захотелось, чтобы ему приснилось то, о чем он скучал.

Я вернулась к стойке. Монеты Харроу лежали отдельной кучкой. Те — из зала — я уже убрала в ящик. Эти, чужие, незаслуженные, я не могла положить рядом. Это глупо, выбрасывать деньги, что нам так нужны, но гордость внутри не могла мне позволить воспользоваться ими. Отдать на благотворительность? Если тут такие организации? Или если я их отдам, они просто вернутся ко мне?..

Мне всегда казалось кощунством принимать деньги от мужчин просто так. Я всегда ждала подвоха, ответной просьбы, услуги, требования. Мне вечно толдычили, что нужно научиться брать. И не чувствовать себя обязанной. Но пока у меня не получалось. Особенно, от таких типов, как Харроу.

Может быть, завтра я брошу их в общее — но не сегодня. Сегодня я должна запомнить это щемящее ощущение разницы: между благодарностью и сделкой, между дружбой и расчетом, между «на удачу» и «на поводке».

— Упрямая, — сказала Фиона, и в ее голосе зазвенело… нечто новое. Почти нежность.

— Живая, — поправила я. — А это полезнее.

Я погасила последнюю свечу. В темноте, которую прорезал только отсвет от камина, монеты в ящике вдруг засверкали, отражая огонь, — маленькие, как звезды. Они лежали как обещание. И как угроза. В одно и то же время.

Я постояла еще минуту, пока пламя не стало ровным, как дыхание, и только потом поднялась наверх. Дом тихо скрипел, согретый людьми, словами и супом. Я закрыла дверь комнаты и поняла: да, беда придет, когда покажется, что все под контролем. Но к тому времени у меня будет расписание, узлы и — главное — свой огонь.

А пока — ночь. И наши первые десять элов, сияющих внизу, как крошечное созвездие моего упрямства.