Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Я стоял под тусклой лампочкой котельной. Слушал глухие удары Кабана по груше.

Я смотрел во тьму. Тьма смотрела в меня. Мы сделали свой выбор. Назад дороги не было.

Глава 7

'Если вы насквозь промочили выходные ботинки, ни в коем случае не ставьте их сушиться на горячую чугунную батарею! Кожа съежится, задубеет, и обувь можно будет смело нести на помойку. Советская смекалка диктует иной, проверенный поколениями способ: плотно набейте промокшие ботинки скомканными старыми газетами. Бумага вытянет всю влагу за ночь, а обувь сохранит свою идеальную форму.

Маленькие хитрости

Ноябрь тысяча девятьсот семидесятого года вломился в Москву без стука, вышибив дверь ледяным ветром и окатив город колючей, промозглой моросью. Золотая осень, которой мы наслаждались еще пару недель назад, съежилась, почернела и превратилась в скользкую жижу под ногами. Небо над столицей наглухо затянуло свинцовой ватой, из которой сутками напролет сеяло не то дождем, не то мелкой снежной крупой.

Мы сидели в столовой ПТУ. За окном, засиженным мухами еще с лета, выл ветер, раскачивая голые ветви старого тополя. Внутри же царила привычная атмосфера казенного общепита. Пахло хлоркой, влажными половыми тряпками и переваренной капустой.

Правда, на нашем столе, в отличие от остальных, сиротливо ковырявших синие макароны, развернулся настоящий гастрономический праздник. Мой негласный пакт с поварихой тетей Тоней работал бесперебойно. Перед Кабаном, Миханом, Шурупом и мной дымились глубокие тарелки с густым, наваристым борщом, в котором ложка стояла по стойке смирно, а рядом возвышалась гора пухлых, исходящих соком домашних котлет. Настоящих, мясных, а не тех хлебных хлебных муляжей, которыми кормили первокурсников.

— Слыхали новости, пролетариат? — я отломил ломоть черного хлеба, густо натертого чесноком. — Де Голль помер. Девятого ноября преставился старик. Эх, эпоха ушла.

Кабан, с трудом прожевав половину котлеты, удивленно заморгал. Его по старой памяти пускали в столовую, так как в прошлом он не раз помогал с тяжёлыми котлами и мешками.

— Какой еще гол? Футболист, что ли, французский?

Шуруп, который в последнее время активно приобщался к международной панораме (не без моего влияния), снисходительно хмыкнул:

— Темнота ты, Серега. Шарль де Голль! Президент Франции бывший. Герой Сопротивления. Это ж величина! Мы про него на обществоведении проходили. А еще в Чили этого… Сальвадора Альенде президентом выбрали! У них там теперь свой социализм строится, с латиноамериканским прицелом.

— Да мне что Чили, что Франция — один хрен, — отмахнулся Кабан, отправляя в рот вторую котлету. — Мне бы вот пивка сейчас холодненького. Горло промочить. А то после вчерашней тренировки в котельной все мышцы горят, а во рту как коты ночевали. Гендос, может, сгоняем до «стекляшки»?

Я посмотрел на своих бойцов. Измотанные, но довольные. Экспериментальный оперативный отряд, или, как мы сами себя называли, «Гвардия», пахал на износ. Тренировки в подвале стали жестче, патрули — длиннее. Мы выметали с улиц всякую шваль, попутно набивая синяки и шишки, и парни реально заслужили отдых.

— Добро, — я допил компот из сухофруктов. — Только чур без фанатизма. Пиво пьем культурно, как представители передовой комсомольской молодежи. Нам еще вечером в ДК Железнодорожников на репетицию ехать.

Пивная-«стекляшка» на углу проспекта встретила нас густым, сшибающим с ног амбре: ядреная смесь кислого пивного сусла, застарелого табачного дыма, вяленой рыбы и мокрых суконных пальто. Внутри стоял невообразимый гвалт. Работяги после смены, мужики в кепках, студенты — все толпились у высоких, липких стоячих столиков.

Я протолкнулся к буфетчице, монументальной даме с золотыми зубами.

— Мать, организуй-ка нам четыре кружечки «Жигулевского». Только не бодяженного, а с самого дна бочонка, чтобы душа развернулась.

Я незаметно положил поверх смятых рублей новенький рубль. Буфетчица понимающе сверкнула золотом, смахнула купюру под прилавок и выдала нам четыре пузатые стеклянные кружки, над которыми возвышалась плотная, густая шапка пены.

Мы оккупировали угловой столик. Я смахнул крупную, серую соль с края столешницы, сдул пену и сделал большой глоток. Пиво было ледяным, с характерной горчинкой. То самое, настоящее советское пиво, вкус которого в моем двадцать шестом году пытались, но так и не смогли повторить ни на одной крафтовой пивоварне.

— Хорошечно! — выдохнул Михан, утирая пену с губ. — Слушай, Ген… А как там музыкальная карьера? Комсорг Игорек всё мозги компостирует со своими утверждениями репертуара?

Я поморщился. Игорь Вельтищев, получив свои дивиденды от создания нашего отряда дружинников, теперь мертвой хваткой вцепился в нашу группу. Он спал и видел, как мы будем петь про БАМ и комсомольские стройки на районных смотрах самодеятельности.

— Игорек идет лесом, — я стукнул кружкой о стол. — Мы не для того пальцы в кровь о струны стираем, чтобы ВИА «Песняры» повторять. Слава Джими договорился с директором ДК на окраине. Там мужик правильный, любит, когда зал полный, а билеты продаются. Начинаем чесать по клубам.

И мы действительно начали.

Это было сложное, прорывное время. Наш дебют состоялся в небольшом заводском клубе на отшибе. Аппаратуру — тяжеленные колонки и ламповые усилители, перепаянные Славой Джими, — мы тащили на себе, часть погрузив в одолженный у дворника скрипучий возок.

Когда мы впервые вышли на сцену, зал был заполнен от силы на треть. Местная молодежь, привыкшая к чинным танцам под радиолу, смотрела на нас с недоумением. Давид уселся за свои чехословацкие барабаны, Шуруп вцепился в бас-гитару, а я подошел к микрофону, перекинув через плечо ремень своей самопальной электрогитары.

Я не стал петь про цветочки и любовь. Я ударил по ним жестким, первобытным ритмом, который они никогда раньше не слышали. Это был ритм из будущего.

— Белый снег, серый лед, на растрескавшейся земле… Одеялом лоскутным на ней — город в дорожной петле… — мой голос, усиленный аппаратурой Джими, рвал динамики.

Сначала они не поняли. Люди стояли, замерев, словно оглушенные. Ритм был непривычным, слова — странными, рублеными, лишенными советской эстрадной патоки. Но к припеву магия сработала. Энергия, заложенная в эту песню Виктором Цоем десятилетия спустя, пробила временной барьер.

Стиляги в задних рядах начали отбивать ритм ногой. Девчонки стали перешептываться. А к концу песни, когда я выдал жесткое соло, зал вдруг взорвался аплодисментами. Неуверенными, рваными, но абсолютно искренними.

— Давай еще! — крикнул кто-то с галерки.

И мы дали. Мы играли адаптированные версии «Наутилуса», переведенные на русский хиты