Для тебя бессмертный - Сим Симович

Взгляд поднялся выше. Над балконом проходили деревянные мостки, ведущие к служебным помещениям склада. Там стояли бочки. На одной из них — клеймо: «Оливковое масло. Первый отжим. Крит».

Масло и старое дерево. Классика.

Если начнется пожар — не большой, а так, задымление и паника — толпа рванет к единственному выходу. Охрана Феофила, следуя инструкции, попытается вывести его через ВИП-ложу, вниз по лестнице. В узком проходе. В давке.

В такой каше нож под ребро никто не заметит. Или просто толчок. Или сломанная шея под ногами сотен бегущих людей.

«Смерть от естественных причин, — вспомнил слова евнуха. — Быть затоптанным стадом — вполне естественно для того, кто всю жизнь считал людей скотом».

План сложился. Пазл сошелся с сухим щелчком затвора.

Нужно только подготовить сцену. Купить пару крыс (Нарсес не шутил про любовь дам к грызунам), найти мальчишку, который за медяк прольет немного масла на ступени перед самым началом представления. И, конечно, огниво.

Феофил на балконе успокоился. Он снова вернулся к созерцанию бойни. Один пес уже не вставал, второй догрызал ему горло. Логофет вытер пот шелковым платком и бросил на арену золотую монету. Чаевые смерти.

«Наслаждайся, боров, — подумал Виктор, разворачиваясь к выходу. — Это твое последнее шоу. В следующий раз главным героем будешь ты».

Выход на улицу принес облегчение. Холодный воздух вымыл из легких вонь скотобойни.

Туман сгустился. Где-то в порту бил колокол, отбивая склянки.

Виктор поправил капюшон. Разведка окончена. Завтра Логофет дромоса отправится в свой последний путь. И путь этот будет грязным, страшным и коротким.

А сейчас — спать. Убийство, как и хорошее вино, требует выдержки. И отдохнувшего исполнителя.

Тень скользнула в переулок, растворяясь в лабиринте Венецианского квартала. Город спал, не зная, что один из его пауков уже сплел новую паутину.

28 февраля 1194 года. Подземелья «Красной Таверны».

Воздух в подвале сгустился настолько, что его можно было жевать. Тягучая, тошнотворная субстанция, состоящая из испарений дешевого вина, чесночного перегара, мужского пота и сладковатого, металлического запаха свежей крови. Факелы на стенах горели тускло, задыхаясь в этом смраде, их языки пламени лизали закопченный камень, словно пытаясь найти выход наружу, к чистому небу. Но выхода не было. Ни для огня, ни для людей, ни для совести.

Сегодня был «Большой День». День, когда ставки взлетали до небес, а жизнь бойцов (четвероногих или двуногих) стоила меньше, чем кувшин разбавленного уксуса.

Взгляд из темного угла, где тени были гуще всего, сканировал пространство с холодным, бесстрастным расчетом мясника, выбирающего точку удара. Капюшон надежно скрывал лицо, превращая его в черный провал. Руки, спрятанные в широких рукавах грубого плаща, покоились на коленях, но пальцы слегка подрагивали, повторяя ритм барабанов, что гремели внизу, у арены.

План был прост, как удар кирпичом. Изящество? Оставим его придворным танцорам. Эффективность требует грубости. Хаос — это не сложная формула, это лавина. Достаточно одного камешка, чтобы снести город.

И камешек был готов.

Рядом, прижавшись к стене и стараясь слиться с ней, стоял мальчишка. Оборванец лет десяти, с лицом, похожим на печеное яблоко — грязным и сморщенным от раннего познания жизни. Его глаза, быстрые и вороватые, блестели в полумраке. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребя край рваной туники.

— Ты уверен, господин? — шепот мальчишки едва пробивался сквозь рев толпы. — Если меня поймают, хозяин сдерет с меня шкуру и сделает из нее барабан.

— Если сделаешь всё чисто, купишь себе новую шкуру. И новый барабан. И жизнь подальше от этой помойки.

Рука медленно извлекла из-за пазухи две монеты. Серебро. Тусклое, тяжелое, настоящее. В мире, где за медяк перегрызают глотки, это было состоянием. Глаза мальчишки расширились, в них отразился блеск металла. Жадность боролась со страхом. Жадность побеждала. Всегда побеждала.

— Лестница, — голос звучал сухо, как треск сухой ветки. — Третья ступенька сверху. Там, где дерево прогнило. Лей всё. И сразу исчезай. Если увижу тебя здесь через минуту после дела — найду. И тогда шкуру сдирать буду уже я.

Мальчишка сглотнул, кивнул, схватил монеты и маленький, неприметный глиняный кувшинчик, стоявший у ног. Внутри было не вино. Внутри было лучшее оливковое масло, смешанное с гусиным жиром. Скользкое, как обещание политика.

Маленькая тень скользнула в толпу, пробираясь к деревянной лестнице, ведущей на балкон для знати.

Первая фаза запущена. Теперь ожидание.

Внизу, на арене, заканчивался разогрев. Два петуха, обвязанные стальными шпорами, превратили друг друга в куски окровавленных перьев. Толпа бесновалась. Люди швыряли на песок деньги, орали, рвали на себе одежды. Это было стадо. Безумное, потное, управляемое простейшими инстинктами стадо. Идеальный инструмент.

В ногах, под столом, стоял деревянный ящик. Из него доносилось тихое, нервное шуршание и писк.

«Потерпите, маленькие, — мысль была почти ласковой. — Скоро вы пойдете гулять. Скоро вы станете королями этого бала».

Крысы. Десяток крупных, жирных портовых крыс, пойманных сегодня утром. Они были злы. Они были голодны. И, что самое важное, их хвосты и задние лапы были щедро смазаны скипидаром. Жгучая, едкая дрянь начинала действовать не сразу, но когда начинала… Зверь сходил с ума от боли и страха. Он бежал. Бежал куда угодно, сметая все на своем пути, кусая все, что движется.

Ужас — лучшее оружие. Люди не боятся мечей. Они привыкли к мечам. Люди боятся того, что шуршит в темноте, переносит чуму и прыгает на лицо.

Наконец, движение наверху.

Дверь на балкон распахнулась. Генуэзские наемники вошли первыми, расталкивая зазевавшихся зрителей древками алебард. Они проверили перила, осмотрели углы. Профессионалы. Но они искали убийц с арбалетами, а не жир на ступеньках и крыс под столом.

Следом вплыл Он.

Феофил.

Сегодня Логофет