Для тебя бессмертный - Сим Симович

верхом мужественности, и голос — визгливый, противный, как скрежет железа по стеклу. На нем был далматик из зеленого шелка, стоивший, наверное, как годовое жалование всей гвардии.

Он был пьян. В стельку, в лоскуты, до состояния, когда море по колено.

— … и тогда я сказал ей: «Моя дорогая, твои прелести стоят меньше, чем подкова моего жеребца!» — вещал он, брызгая слюной. Собутыльники подобострастно гоготали.

Слуга, старый грек с подносом, полным кубков с вином, попытался протиснуться мимо этой компании. Он был невидимкой. Тенью.

Зеленый Шелк (так прозвали его про себя, имя запоминать было лень) резко развернулся, задев локтем поднос. Кубки звякнули, пара капель вина упала на рукав вельможи.

— Ты! Скот! — взвизгнул придворный. — Ты ослеп, старая собака⁈ Ты испортил шелк из самого Дамаска!

Удар был быстрым и жестоким. Тыльная сторона ладони, унизанная тяжелыми кольцами, врезалась в лицо старика. Слуга не удержал равновесие и рухнул на колени. Поднос перевернулся. Вино растеклось по мрамору красной лужей, похожей на кровь. Осколки стекла брызнули во все стороны.

Музыка в зале на секунду запнулась, но тут же продолжилась. Никто не обратил внимания. Подумаешь, слуга. Расходный материал.

Зеленый Шелк не унимался.

— Лизать! — заорал он, пнув старика носком сапога. — Слизывай вино с пола, животное! Пока я не приказал выпороть тебя на конюшне!

Старик, трясясь от страха, склонился к полу.

Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Нет. Жалость — чувство для слабых. Это было раздражение. Глубокое, холодное раздражение профессионала, вынужденного наблюдать за любительским спектаклем. Этот визгливый ублюдок нарушал гармонию. Он был слишком громким. Слишком мерзким. И он стоял слишком близко.

Император на троне даже не повернул головы. Ему было все равно.

Рука на древке парадной алебарды (бесполезная, украшенная кистями палка, но тяжелая) осталась неподвижной. Лицо под шлемом сохранило выражение каменного идола.

Но глаза… Глаза сузились.

Зеленый Шелк, наслаждаясь властью, сделал шаг назад, чтобы картинно размахнуться для нового удара или пинка. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на свою жертву сверху вниз, чувствуя себя властелином мира.

Это была ошибка. В бою за такую ошибку вырезают кишки. Здесь за нее платят унижением.

Правая нога в тяжелом, окованном железом сапоге, стояла в позиции «вольно». Чуть выдвинута вперед. Незаметно. Естественно.

Когда вельможа сделал этот роковой шаг назад, пятка его мягкого, расшитого золотом туфли встретилась не с мрамором пола. Она встретилась с носком гвардейского сапога. Жестким, как скала.

Движения, по сути, не было. Просто нога осталась на месте, став непреодолимым препятствием.

Физика — бессердечная наука. Центр тяжести сместился. Пьяное тело, потеряв опору, продолжило движение назад, но ноги остались на месте.

Взмах рук был великолепным. Словно птица, пытающаяся взлететь с подбитым крылом. Глаза Зеленого Шелка округлились, в них плеснулся первобытный ужас падения. Рот открылся для крика, но звук застрял в горле.

Он падал долго. Целую вечность.

По траектории падения, как назло (или на счастье), находился сервировочный столик на колесиках, на котором возвышалась гора из запеченных лебедей, соусниц и блюд с желе.

ГРОХОТ.

Звук падения тела, помноженный на звон металла и чавканье еды, перекрыл даже рев механических львов у трона.

Зеленый Шелк врезался в стол спиной, опрокидывая его на себя. Лебеди взмыли в воздух в последний раз, чтобы обрушиться на своего обидчика дождем из жира и мяса. Соусница с брусничной подливкой (ярко-красной, густой) приземлилась аккурат на голову вельможи, превращая его лицо в маску кровавого клоуна. Желе задрожало на его груди, словно живое существо.

Зал замер. Музыка оборвалась. Тишина стала звенящей, абсолютной. Слышно было только, как капает соус на мрамор: кап… кап… кап.

Вельможа лежал в куче еды, раскинув руки, похожий на выброшенного на берег кита. Он моргал, пытаясь понять, что произошло. С его бороды капал жир. Зеленый шелк далматика был безнадежно испорчен.

Взгляды всех присутствующих — послов, стратигов, евнухов — сошлись в одной точке.

И тут раздался звук. Не гневный окрик. Не приказ страже.

Смех.

Тонкий, булькающий, переходящий в хрюканье смех.

Смеялся Император.

Исаак II Ангел трясся на троне, держась за живот. Виноград выпадал из его рук. Сцена унижения собственного придворного показалась ему самой смешной шуткой за весь вечер.

— О, Господи! — выдавил Басилевс сквозь слезы. — Взгляните на него! Он похож на свинью в яблоках!

Это послужило сигналом. Двор, чуткий к настроению владыки, взорвался хохотом. Смеялись все. Послы, еще минуту назад обсуждавшие границы, теперь тыкали пальцами. Дамы прикрывали рты веерами, скрывая злорадные улыбки. Даже слуги, жавшиеся к стенам, позволили себе робкие ухмылки.

Зеленый Шелк, пунцовый от стыда и ярости, барахтался в соусе, пытаясь встать. Но пол был скользким. Он снова упал, вызвав новый приступ хохота. Его честь была уничтожена. Его гордость растоптана. И кем? Собственной неуклюжестью.

Никто не посмотрел на гвардейца. Никто не заметил того микроскопического движения сапогом. Для всех это был несчастный случай. Перст Судьбы.

Виктор стоял неподвижно. Его лицо под шлемом не дрогнуло. Ни мускул не выдал внутреннего удовлетворения. Только в уголках глаз застыла холодная, злая ирония.

«Лизать, говоришь? — мысленно обратился он к барахтающемуся вельможе. — Ну вот и лижи теперь пол сам. Приятного аппетита».

Император, наконец отсмеявшись, махнул рукой.

— Уберите это… блюдо. Он портит мне аппетит.

Два дюжих нубийца подхватили опозоренного чиновника под руки и поволокли к выходу. Он что-то мычал, пытаясь отряхнуться, но выглядел жалко. Старый слуга, которого он ударил, уже исчез, растворился в тенях, унося свою маленькую, неожиданную победу.

Прием продолжался. Словно ничего не случилось. Музыканты снова заиграли, вино снова полилось рекой.

Но скука отступила. В воздухе запахло