Для тебя бессмертный - Сим Симович

— … Инквизитор прав в одном. Императоры смертны. И здесь, в Византии, они мрут чаще, чем мухи по осени. Сегодня ты герой, завтра — предатель. Этот плащ — не броня. Это мишень. Ты продал свободу за безопасность, но безопасность здесь — товар скоропортящийся.

— Я знаю, — кивок был коротким. — Но кормят здесь лучше, чем в лесу.

— Это верно, — Харальд усмехнулся, напряжение спало. — И вино здесь не разбавляют. По крайней мере, в офицерской столовой. Пошли. Тебе нужно выпить. И мне тоже, после общения с этими стервятниками.

Движение к выходу. Тяжесть доспеха уже стала привычной. Топор на плече лежал удобно, словно прирос.

У самого порога пришлось остановиться и оглянуться. Оружейная комната погружалась во мрак. Блеск тысяч клинков угасал.

Это была сделка. Договор с дьяволом, только дьявол носил пурпур и корону. Свобода бродяги, который никому ничего не должен, обменяна на золотую цепь и миску с едой.

Но там, за стенами, была зима. Был холод. Была инквизиция, готовая жечь. А здесь… здесь были толстые стены.

Рука коснулась холодной стали топора.

«Золотая клетка, — подумалось с кривой, циничной ухмылкой. — Но, черт возьми, это очень уютная клетка. И прутья у нее — из первоклассной стали, которой можно крушить черепа».

Взгляд скользнул по отражению в полированном щите у двери. На него смотрел не загнанный волк. На него смотрел пес войны. Оскал был тем же, но в глазах появился новый блеск. Блеск сытости и силы.

— 25 января 1194 года, — прошептал Виктор, шагая в коридор, навстречу новой жизни. — День, когда Виктор Крид умер и воскрес… снова. Смешно.

Двери закрылись, отсекая прошлое. Впереди был лабиринт дворца, полный теней, вина и чужих секретов. Идеальная среда обитания для того, кто умеет ждать и наносить удары в спину.

В конце коридора горел свет.

Шаг. Звон шпор (теперь они были частью снаряжения). Шорох плаща.

Игра началась. И на этот раз у Виктора были козыри в рукаве. Тяжелые, стальные козыри.

Глава 4

Змеи в пурпуре

Февраль 1194 года. Большой Императорский Дворец, Хрисотриклиний (Золотая Палата).

Стоять истуканом — это искусство. Гораздо более сложное и мучительное, чем рубить головы. В бою тело живет, кровь кипит, мышцы поют, реагируя на каждый шорох. В бою ты — бог, танцующий на лезвии бритвы. А здесь, в Хрисотриклинии, ты — мебель. Дорогая, опасная, закованная в железо мебель, чья единственная задача — пугать послов своим видом и не дышать слишком громко, чтобы не заглушить звон императорской посуды.

Спина под кольчугой и парадным ламелляром уже давно превратилась в сплошной комок ноющей боли. Пот, не находя выхода под слоями льна и кожи, стекал по позвоночнику липкими струйками, скапливаясь где-то в районе поясницы, вызывая нестерпимый зуд. Почесаться? Нельзя. Шевельнуться? Нельзя. Моргнуть лишний раз? Нежелательно.

Варяжская стража — это фасад Империи. А фасад не чешется.

Взгляд из-под края золоченого шлема (парадная дрянь, тяжелая и неудобная, ограничивающая обзор) скользил по залу. Золотая Палата оправдывала свое название. Золото было везде. На стенах, выложенных мозаикой, где святые с осуждением смотрели на грешников внизу. На потолке, теряющемся в полумраке купола. На одежде придворных, напоминающих стаю павлинов, объевшихся прокисшим зерном.

Воздух в зале можно было рубить топором и продавать кусками как отраву для крыс. Густой, сладковатый дурман ладана (им пытались скрыть вонь, но тщетно), смешанный с запахом жареного мяса, чесночного соуса, пролитого вина и — самое главное — запахом немытых тел. Византийская знать, кичащаяся своей культурой перед «варварами», мылась не чаще, чем эти самые варвары меняли портки. Под слоями шелка и парчи прели телеса, источая ароматы старого сыра и лука.

В центре этого великолепия, на возвышении, под сенью механических птиц, которые время от времени начинали щебетать, приводясь в движение скрытыми мехами, восседал Он.

Исаак II Ангел.

Если бы лень и обжорство могли принять человеческий облик, они выглядели бы именно так. Император расплылся в кресле, словно тесто, вылезшее из квашни. Его лицо лоснилось от жира, пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали виноград. В глазах Басилевса читалась смертельная, вселенская скука. Ему было плевать на посла из Венгрии, который уже битый час распинался о вечной дружбе. Ему было плевать на долги казны. Ему хотелось, чтобы все исчезли, оставив его наедине с кувшином вина и молодым фаворитом.

Стоя по правую руку от трона, у основания ступеней, приходилось наблюдать этот спектакль в сотый раз за месяц.

«Империя, — лениво перекатывалась мысль в голове, пока тело каменело в стойке „смирно“. — Ты умираешь, старушка. У тебя гангрена. Ты гниешь с головы, и этот жирный кусок сала на троне — твой некроз».

Сколько их было? Императоров, королей, халифов, султанов. Лица меняются, суть остается. Все они думают, что будут править вечно. Все они заканчивают одинаково: ядом в кубке, кинжалом в спине или шелковой удавкой на шее. И этот не станет исключением. Вон тот евнух с бегающими глазками, что подливает вино, уже наверняка прикидывает, сколько ему заплатят за открытую дверь в спальню монарха. А вон тот стратиг, что так усердно кланяется, уже продал западные гарнизоны болгарам.

Скучно. Безумно, зубодробительно скучно.

Желудок предательски сжался. Завтрак был давно — миска каши и кусок соленой рыбы. Сейчас, глядя, как слуги разносят блюда с фазанами в медовом соусе, жареными поросятами и горами фруктов, голод проснулся зверем. Ноздри жадно втягивали аромат специй — шафран, корица, гвоздика. Они дразнили, издевались.

В пяти шагах впереди, спиной к страже, стояла группа придворных. «Золотая молодежь». Сыновья логофетов и племянники епископов. Они пили, громко смеялись, обсуждая достоинства танцовщиц и недостатки лошадей.

Один из них выделялся особо. Одутловатое лицо, редкая бороденка, которую он считал