Для тебя бессмертный - Сим Симович

Бьорн не встал. Он закрыл лицо руками.

И тогда трибуны взорвались.

Сначала одинокие крики, потом свист, а затем — шквал оваций. Толпа любит победителей. Ей плевать на старых кумиров, если новые кусаются злее.

— ВАРЯГ! ВАРЯГ! — скандировали люди. Император медленно, лениво захлопал в ладоши.

Взгляд снова нашел инквизитора. Тот не хлопал. Он смотрел с ненавистью, холодной и обещающей долгую, мучительную смерть.

Уголок рта дернулся в ухмылке.

«Я вижу тебя, святоша. И ты видишь меня. Теперь я — собственность Императора. Попробуй тронь».

Поднять меч вверх, приветствуя трибуны. Солнце блеснуло на стали. Тело болело, в боку кололо, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но внутри разливался холодный триумф.

Это была не просто драка. Это была политика.

Харальд стоял у выхода с арены. Он не улыбался, но в его глазах прыгали чертики.

— Ты не убил его, — сказал он, когда победитель подошел к барьеру.

— Мертвецы не платят долгов. А он мне должен новый щит.

— Ты сумасшедший ублюдок, Виктор. Императору это понравилось.

— Я старался. Когда мне выдадут плащ? Здесь дует.

Харальд рассмеялся, хлопнув по плечу так, что чуть не выбил остатки духа.

— Идем. Ты заслужил свое золото. И свою клетку.

Уходя в тень тоннеля, спина чувствовала взгляды. Тысячи взглядов. Но один жег особенно сильно. Взгляд Инквизиции. Партия не закончена, она только перешла в миттельшпиль. И теперь у черных фигур появилась серьезная проблема: белая пешка прошла в ферзи.

Запах пота и крови сменился прохладой каменных коридоров. Руки дрожали — отходняк после боя. Но это была приятная дрожь. Дрожь живого человека, который только что обманул саму Смерть, дернув ее за косу.

— Вина, — прохрипел голос. — И бабу. Нет, две бочки вина. Баб потом.

Харальд только покачал головой, ведя нового гвардейца в святая святых — оружейную Влахернского дворца.

А на арене слуги уже тащили опозоренного Бьорна, который так и не смог встать сам. История перевернула страницу. Грязно, кроваво, но чертовски увлекательно.

25 января 1194 года. Оружейная комната дворца Влахерны.

Эхо шагов умирало в высоких сводах коридоров, словно испуганная птица. После животного рева Ипподрома, где воздух вибрировал от ненависти и восторга, тишина дворца Влахерны казалась неестественной, почти оглушающей. Здесь пахло не потом и навозом, а пчелиным воском, дорогой тканью и вековой пылью интриг. Мрамор под ногами был настолько отполирован, что в нем отражались факелы, превращая пол в реку жидкого огня.

Тело ныло. Адреналин, верный, но капризный союзник, начал отступать, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах и тупую пульсацию в ушибленном боку. Разбитая о шлем Бьорна рука отекла и горела огнем. Каждый вдох давался с трудом, ребра напоминали о встрече с землей, но эта боль была приятной. Она была живой. Она была платой за входной билет.

Харальд шел впереди, широко шагая. Его плащ мел мрамор, а золоченая фибула на плече тускло поблескивала в полумраке. Он молчал. Варяги не любят пустой болтовни, особенно когда дело сделано.

Впереди показались массивные двустворчатые двери, окованные черным железом. На створках — барельефы: львы, пожирающие оленей. Аллегория власти. Простая, понятная, жестокая.

Стражники у дверей — двое гигантов с алебардами — ударили древками о пол, салютуя капитану. Взгляд их скользнул по идущему следом: оценивающий, чуть насмешливый, но уже без презрения. Слухи во дворце распространяются быстрее чумы. Они уже знали. «Крыса», уложившая Медведя.

Двери распахнулись со стоном, достойным грешника в аду.

Оружейная.

Если Рай для воина существует, то он должен выглядеть именно так. Огромный зал, уходящий в тень. Вдоль стен — стойки с оружием. Тысячи клинков, топоров, копий. Металл, за которым ухаживали с любовью фанатика. Запах здесь был густым, мужским, пьянящим: оружейное масло, выделанная кожа, холодная сталь и древесный уголь.

В центре зала, у огромного дубового стола, стоял старик. Одноглазый, с кожей, похожей на пергамент, и руками, черными от копоти. Арсеналий. Хранитель железа.

— Новый? — голос старика скрипел, как несмазанная петля. Единственный глаз, цвета выцветшего неба, буравил насквозь.

— Новый, — кивнул Харальд. — И ему нужно всё. Старое тряпье сжечь.

— Размеры нестандартные, — проворчал старик, обходя вокруг, щупая плечи, тыча костлявым пальцем в ребра, словно выбирая коня на ярмарке. — Плечи широкие, но мяса мало. Жилистый. Кольчуга «хауберк» подойдет, но придется утягивать ремни.

Процесс облачения напоминал ритуал погребения, только наоборот. Сначала — поддоспешник. Стеганая куртка из плотного льна, набитая конским волосом. Она пахла лавандой (чтобы отгонять моль) и потом предыдущего владельца. Надевая её, чувствуешь, как тело приобретает второй слой кожи. Мягкой, но прочной.

Затем — кольчуга.

Тяжелая. Семь тысяч колец, склепанных вручную. Когда она легла на плечи, колени чуть подогнулись. Это был не просто вес металла. Это был вес присяги. Вес золота, которое платит Император. Вес чужих жизней, которые предстоит оборвать. Кольца тихо звякнули, обнимая торс, стекая до середины бедра. Холод металла пробился даже сквозь стеганку, напоминая: ты теперь не человек, ты — инструмент.

— Сапоги, — старик швырнул пару тяжелых, кожаных ботфортов с железными набойками.

Трофейные сапоги пришлось снять. Жаль. Они были удобными. Но в гвардии нет места индивидуальности. Все должны ступать одинаково. Тяжело. Громко. Чтобы враги слышали поступь Империи.

Наконец, оружие.

Старик подошел к стойке и снял топор.

Это было произведение искусства смерти. Длинная рукоять из ясеня, обмотанная кожей для лучшего хвата. Лезвие — широкое, тяжелое, с бритвенно-острой кромкой, на которой играли блики факелов. «Бородатый» топор. Оружие, способное раскалывать щиты, шлемы и черепа с одинаковой легкостью.

Рука легла на рукоять. Пальцы сомкнулись. Баланс был идеальным. Топор не тянул