Для тебя бессмертный - Сим Симович

Звук металла, пробивающего плоть и входящего в дерево, был сухим и отчетливым.

Гигант замер. Он еще не понял. Он смотрел на свою руку, пригвожденную вилкой к столу. Зубцы прошли сквозь ладонь, между костями, намертво впившись в дубовую столешницу.

Секунда тишины. Абсолютной, звенящей.

А потом пришла боль.

— А-А-А-А-А!!! — рев, полный ужаса и агонии, сотряс стропила.

Гигант дернулся назад, пытаясь вырвать руку, но вилка держала крепко. Боль от рывка, видимо, была ослепляющей.

Не давая ему опомниться, левая рука схватила тот самый кувшин с вином.

— Ты хотел вина? Пей.

Удар дном кувшина в лицо. Керамика разлетелась вдребезги. Вино, смешанное с осколками, брызнуло в глаза, в нос, в открытый в крике рот.

Гигант захлебнулся воплем. Он был ослеплен, прикован к столу и дезориентирован. Его колени подогнулись, и огромная туша рухнула, повиснув на пробитой руке.

В зале повисла тишина. Никто не ожидал такого от «крысы».

Спокойно, не торопясь, взять со стола кусок хлеба, обмакнуть его в лужу вина, разлившуюся по столу.

— Вкусно, — пробормотал голос, жуя хлеб. — Хоть и отдает кислятиной.

Взгляд снова метнулся в угол. Вербовщик не улыбался. Но он кивнул. Едва заметно.

Гигант под столом выл и скулил, пытаясь вытащить вилку свободной рукой. Зрелище жалкое.

— Эй, трактирщик! — голос прозвучал громко, уверенно. — Уберите мусор. Он портит аппетит.

Встать из-за стола. Медленно, расправляя плечи. Маска страха исчезла, уступив место привычной, ледяной скуке. Теперь никто не загораживал проход. Люди расступались, провожая взглядами, в которых читалась смесь страха и уважения.

Путь лежал не к выходу. Путь лежал к очагу.

Вербовщик следил за приближением. Он не потянулся к оружию. Он просто отодвинул ногой пустой стул напротив себя.

— Ты испортил хороший стол, — произнес он на чистом греческом, но с жестким северным акцентом.

— Я украсил его уроком анатомии, — ответ на том же языке. Садиться пришлось осторожно, ребра все еще ныли после падения в овраг.

— Харальд Сигурдссон, — представился вербовщик, не протягивая руки. — Капитан пятой сотни.

— Виктор, — имя прозвучало коротко. Без фамилии. Без титулов.

— Просто Виктор? — бровь капитана поползла вверх.

— Для начала хватит.

Харальд хмыкнул, разглядывая собеседника. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Он видел не бродягу. Он видел то, как человек двигался. Экономию сил. Жестокость. Отсутствие колебаний.

— Ты не молод, Виктор. Борода седая. Глаза… старые.

— Старый волк жестче кусает. И дольше живет.

— Справедливо, — капитан отпил из своего кубка. — Тот парень, Ивар… он был сильным. Один из лучших в драке на кулаках. Ты унизил его за три секунды. Грязно.

— Эффективно. В бою нет правил, капитан. Есть живые и мертвые. Я предпочитаю быть первым.

Харальд рассмеялся. Смех был сухим, каркающим.

— Мне нравятся циники. Герои умирают первыми, а мне нужны солдаты, которые будут стоять в строю, когда другие побегут. Но гвардия — это не только кабацкие драки.

Он полез в поясной кошель и достал небольшую железную жетон-бляху с выбитым на ней вороном. Бросил на стол. Железка звякнула, крутнувшись волчком.

— Завтра на рассвете. Казармы у ворот Святого Романа. Спросишь «Яму». Если выживешь — поговорим о жалованьи. Если нет — похороним за казенный счет. Это больше, чем многие получают в этой дыре.

Рука накрыла жетон. Холодный металл приятно холодил ладонь.

— Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться.

— Это не предложение, — Харальд встал, набрасывая плащ. — Это шанс перестать быть бродягой и стать кем-то. Или сдохнуть с честью. Бывай, Виктор. Не опоздай. Мы не ждем.

Капитан ушел, растворившись в дыму таверны. Его спина была прямой, как копье.

Оставаться в «Хромом Греке» больше не имело смысла. Ивар, тот гигант, уже почти вытащил вилку, и его дружки начинали коситься в сторону стола с недобрыми намерениями. Второй раунд был не нужен. Свою ставку в этой игре уже сделали.

Встать. Бросить на стол еще одну монету — за разбитый кувшин и испорченную мебель.

— На чай, — брошено трактирщику, который опасливо выглядывал из-за стойки.

Выход на улицу показался глотком свежего воздуха, несмотря на вонь Галаты. Холод снова обнял за плечи, но теперь это не раздражало. В кармане лежал пропуск. Железный ворон. Ключ к новой жизни. Или к новой смерти.

Ночь накрыла Константинополь черным саваном. Снег перестал падать, тучи разошлись, открывая равнодушные звезды. Те же самые звезды, что светили над Иерусалимом, Римом, Троей. Они видели миллионы таких, как Виктор. И увидят еще миллионы.

— Яма, значит, — прошептали губы, выпуская пар. — Что ж, посмотрим, кто кого закопает.

Нужно найти ночлег. Сарай, чердак, да хоть куча теплого сена. Завтрашний день обещал быть долгим. И кровавым.

Губы искривились в ухмылке. Кровь — это хорошо. Кровь — это топливо истории. А Виктор Крид был отличным механиком.

25 января 1194 года. Тренировочный плац Варяжской стражи.

Рассвет над Константинополем напоминал разбитое тухлое яйцо. Небо сочилось серой, мутной жижей, сквозь которую едва пробивалось болезненно-желтое солнце. Холод стал злее. Вчерашняя слякоть за ночь превратилась в ледяные колдобины, острые, как ножи, и твердые, как совесть ростовщика.

Казармы у ворот Святого Романа встретили запахом, который невозможно спутать ни с чем во Вселенной. Запах мужского общежития: застарелый пот, сохнущие портянки, оружейное масло, перегар и кишечные газы. Аромат войны, лишенный романтического флеру.

В животе было пусто, но голова, на удивление, оставалась ясной. Вчерашнее вино «Хромого Грека» оказалось честным ядом