Для тебя бессмертный - Сим Симович

Третий пытался встать, барахтаясь в тяжелом плаще, запутавшись в ногах товарища. Он успел выхватить меч. Короткий, широкий фальшион.

— Die bestie! — взвизгнул он, рубя воздух перед собой.

Уклониться было легко. Просто шагнуть влево, пропуская клинок в сантиметре от плеча. Инерция — страшная сила. Наемник провалился вперед, теряя равновесие на скользком склоне.

Удар не кинжалом. Нет. Удар открытой ладонью в затылок, добавляя ускорения. Человек влетел лицом в ствол той самой сосны, что держала ловушку. Звук был глухим, как удар молота по мешку с зерном. Тело обмякло и сползло в сугроб, оставляя на коре красный след.

Тишина вернулась. Только хрипы умирающего первого и скулеж второго. Собаки где-то внизу оврага, потеряв след и услышав шум, начали лаять, разворачиваясь. Но им понадобится время, чтобы подняться по крутому склону. Времени было достаточно.

Взгляд упал на «лицо» второго. Точнее, на то, что от него осталось. Человек был еще жив, сознание плавало в море боли. Он пытался отползти, суча ногами по снегу.

Присев рядом на корточки, пришлось вытереть кинжал о его плащ. Чистоплотность — залог здоровья, даже если руки по локоть в крови.

— Ну и зачем? — вопрос прозвучал хрипло, голос отвык от речи за дни молчания. — Сидели бы дома. Пили пиво. Щупали девок. Нет, поперлись в горы. Романтики захотелось?

Наемник что-то булькнул в ответ.

— Не трудись отвечать. Это риторический вопрос.

Быстрый, точный удар в основание черепа оборвал мучения. Милосердие? Нет. Прагматизм. Не хватало еще, чтобы его вопли привлекли кого-то еще.

Теперь мародерка. Быстро, пока руки не замерзли окончательно. Снять с пояса первого кошель. Тяжелый. Золото или серебро? Плевать, в Константинополе примут все. У третьего нашлась фляга. Вино? Нет, шнапс. Жгучий, крепкий. Глоток прошел по пищеводу огненной волной, заставляя желудок сжаться, а потом расслабиться в блаженной неге. Тепло разлилось по жилам, прогоняя озноб.

Сапоги. У первого были отличные сапоги. Подбитые мехом, на толстой подошве. Свои уже давно просили каши. Переобуваться на морозе — то еще удовольствие, пальцы не слушались, пуговицы и шнурки казались сделанными из камня. Но когда ноги погрузились в еще теплое, сухое нутро чужой обуви, мир стал чуточку лучше.

Снизу донесся лай. Псы возвращались.

Времени разделывать туши не было. Но был арбалет. И болты.

Взяв оружие первого наемника, пришлось проверить механизм. Взведен, но не заряжен. Ворот скрипел, но работал. Болт лег в желоб как влитой.

— Иди к папочке, — шепот сорвался с губ вместе с облачком пара.

Первая собачья голова показалась из-за поворота оврага. Щелчок спускового крючка. Болт пробил грудь зверя навылет. Пес даже не взвизгнул, просто кувыркнулся и затих. Остальные две собаки замерли, поджав хвосты. Они были умнее людей. Поняли, что вожак сменился. Что теперь здесь правит не человек с крестом, а тот, кто пахнет смертью сильнее, чем они сами.

— Брысь! — короткий рык.

Псы, скуля, попятились и бросились наутек. Предатели. Как и все в этом мире.

Поднявшись на ноги, тело ощутило новую тяжесть. Доспехи, оружие, чужие жизни — все это давило на плечи. Но это была приятная тяжесть. Тяжесть победителя.

Выбравшись из оврага, взгляд снова устремился на восток. Метель усиливалась. Снег валил хлопьями, скрывая следы, скрывая трупы, скрывая грехи. Там, за пеленой белого шума, лежал город городов. Константинополь. Золотая клоака, полная вина, интриг и тепла.

Рука нащупала в кармане чужого плаща кусок твердого сыра. Находка, достойная королей. Зубы вгрызлись в еду, пока ноги, обутые в новые сапоги, месили снег.

Жизнь продолжалась. Дерьмовая, холодная, жестокая, но жизнь. И в ней все еще были смешные моменты. Например, лицо того ублюдка, когда в него прилетел камень. Вспомнив это, грудь сотряс короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель.

До Второго Рима оставалось полдня пути. А инквизиторы… что ж, пусть присылают еще. Зима долгая, а волки в лесу голодные. Им тоже нужно что-то жрать.

Ветер ударил в спину, подталкивая вперед, словно сама природа хотела поскорее выплюнуть этого странника из своих владений.

— Иду я, иду, — пробормотал голос в пустоту. — Ставь чайник, Император. Гости на пороге.

Фигура растворилась в белой мгле, оставив за собой лишь быстро заносимые снегом следы и три остывающих тела в овраге, которые скоро станут частью этой земли. Земли, которой было глубоко плевать на правых и виноватых.

24 января 1194 года. Стены Константинополя.

Стены Феодосия вырастали из зимнего тумана подобно хребту доисторического чудовища, сдохшего здесь тысячу лет назад, но так и не соизволившего разложиться. Камень, когда-то белый и гордый, теперь покрывали потеки сажи, плесени и птичьего дерьма. Величие? Нет. Это была декорация. Громадная, дорогая ширма, призванная скрыть тот факт, что за ней, в чреве «Города, Хранимого Богом», кишки уже давно прогнили, а кровь превратилась в разбавленное уксусом вино.

Второй Рим. Пуп Земли. Золотая Клетка.

Ноги, обутые в трофейные сапоги, месили грязь предместий. Здесь, у Золотых Ворот, снег уже не был белым. Он превратился в серое, хлюпающее месиво, перемешанное с навозом, помоями и соломой. Вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Пахло не просто немытым человечеством — пахло отчаянием. Густым, липким, оседающим на нёбе привкусом железа и тухлой рыбы.

Очередь к воротам растянулась на версту. Пестрая, гудящая змея. Крестьяне с телегами, груженными мороженой репой; паломники в лохмотьях, сжимающие дешевые деревянные крестики так, словно те могли защитить от вшей или голода; наемники, шлюхи, беглые монахи. Вся накипь мира стекалась сюда в надежде урвать крошку с имперского стола.

Стоять в очереди? Для скота. Но и лезть напролом — глупость.

Взгляд из-под надвинутого капюшона сканировал пространство у самой арки ворот. Стража. Варяги? Нет, местные. Греки в помятых кольчугах и шлемах, которые явно видели лучшие времена. Они двигались лениво, с той особой, тягучей наглостью, какая бывает