Для тебя бессмертный - Сим Симович

Остановиться хотелось до зуда в поджилках. Просто упасть в сугроб, свернуться калачиком и позволить этому белому безмолвию забрать остатки тепла. Смерть от холода — ласковая, говорят. Сначала больно, потом тепло, потом видишь ангелов. Или демонов. Смотря, в какой кабак чаще ходил при жизни. Но останавливаться нельзя. За спиной, где-то в полумиле, слышался лай. Не волчий — собачий. Гончие. И люди, которые хуже любых зверей.

Псы Господни. Инквизиция.

Уже неделю они висели на хвосте. Упорные ублюдки. Надо отдать им должное — платили им, видимо, золотом, раз они поперлись в такую глушь, в такую погоду, да еще и за одним единственным бродягой. Хотя, конечно, они считали, что гонятся за исчадием Ада. Ирония щекотала пересохшее горло: если бы они знали, насколько близки к истине, бежали бы в другую сторону, теряя портки.

Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара, оседая инеем на неопрятной бороде. Желудок свело спазмом — последний кусок вяленой конины был съеден позавчера. Сейчас внутри была лишь желчь и злость. Злость грела лучше вина.

Взгляд скользнул по окружающему пейзажу. Черные стволы деревьев, похожие на обгорелые кости великанов, торчали из снега. Серое, низкое небо давило на макушку, обещая к вечеру новый буран. Отличное место, чтобы сдохнуть. Но еще лучшее — чтобы убить.

Нужно менять правила игры. Беготня надоела. Мышцы забились, старая рана в боку, полученная еще под Акрой, ныла, предвещая снегопад. Хватит быть дичью. Пора вспомнить, каково это — быть охотником.

Впереди показался овраг. Узкий, заваленный буреломом. Идеальное бутылочное горлышко. Губы сами собой растянулись в кривой ухмылке, от которой треснула обветренная кожа на нижней губе. Вкус соленой крови на языке показался деликатесом.

Движения стали экономными, текучими. Усталость никуда не делась, но она отступила на второй план, уступая место инстинктам, отточенным столетиями выживания. Рука скользнула за пояс, нащупывая рукоять кинжала. Сталь была ледяной, обжигающей пальцы даже сквозь грубую шерсть перчаток.

Нужно подготовить сцену.

Спуск в овраг занял пару минут. Скользить на заднице, цепляясь за корни, было унизительно, но быстро. Внизу, под защитой нависающих сугробов, ветра почти не было. Тишина. Мертвая, ватная тишина.

Взгляд зацепился за молодой орешник, склонившийся под тяжестью снежной шапки. Гибкий. Упругий. Живой. Идеальный инструмент. Срезать его не пришлось — достаточно было согнуть, уперев верхушку в выпирающий корень старой сосны. Тетива, запасенная в рукаве (всегда имей при себе кусок хорошей струны, правило номер один), натянулась, готовая спружинить.

Это не была ловушка на медведя. Это была шутка. Жестокая, грязная шутка. На уровне колена натянута струна, а на конце отпружинивающей ветки — не кол, а тяжелый, обледенелый камень, подобранный тут же, на дне ручья. Расчет прост: первый спотыкается, второй получает камнем в рыло. Примитивно? Да. Эффективно? Безусловно. Инквизиторы привыкли видеть козни дьявола в сложных ритуалах, а не в камне, прилетающем в лоб.

Теперь — затаиться.

Тело вжалось в нишу между корнями поваленного дерева. Сверху набросать веток, присыпать снегом. Холод мгновенно пропитал одежду, добрался до тела, заставляя зубы выбивать дробь. Пришлось прикусить язык, чтобы не выдать себя звуком. Боль помогла сосредоточиться.

Лай стал громче. Приближались.

Сначала появился запах. Ветер дул в лицо, неся с собой вонь псины, пота и, что самое обидное, жареного мяса. Они, суки, ели перед выходом. Желудок отозвался гневным урчанием. Ничего. Скоро поедим.

На край оврага выбралась первая собака. Огромный волкодав с шипастым ошейником. Зверь опустил морду, нюхая след, глухо зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Умная тварь. Чует, что дичь не ушла, а ждет. Но собака — раб человека.

— След ведет вниз! — хриплый голос, сорванный на морозе. Латынь, исковерканная немецким акцентом.

— Спускай псов, брат Гюнтер. Пусть рвут еретика.

Фигуры на краю оврага. Трое. В тяжелых плащах с крестами, под которыми угадывались кольчуги. Арбалеты на взводе. Серьезные ребята. Не местные ополченцы, а профессионалы. Те, кто сжигал деревни катар во Франции не моргнув глазом.

Собаки, получив команду, ринулись вниз, поднимая тучи снежной пыли.

Вжавшись глубже в корни, пришлось контролировать сердцебиение. Не загонять его, как зайца, а замедлить. Тук… тук… тук. Собаки пронеслись мимо. Они искали бегущего человека, запах пота и страха. А здесь пахло только сырой землей и холодной злостью. Трюк с натиранием одежды еловой хвоей и валянием в сугробе сработал. Звери проскочили ловушку, устремившись дальше по оврагу, где были оставлены ложные следы.

Теперь люди.

— Осторожнее. Здесь скользко, — проворчал первый, начиная спуск.

Сапоги с железными набойками лязгнули о камень. Они шли след в след. Дисциплинированные. Скучные.

Первый прошел мимо струны. Повезло. Или нет? Второй зацепил ногой тонкую, незаметную в сумерках нить.

Щелчок ветки прозвучал как лопнувшая струна лютни. Свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный удар.

— HERRGOTT! — вопль, полный боли и изумления, разорвал тишину.

Камень, весом с добрую тыкву, прилетел второму аккурат в лицо. Хруст ломаемых костей — носа, скул, зубов — был музыкой. Тело отбросило назад, сбив с ног идущего третьим. Куча мала. Крики, маты, стоны.

Пора.

Рывок из укрытия был взрывом. Снег разлетелся в стороны. Дистанция — пять шагов. Два прыжка.

Первый, тот, что прошел ловушку, начал разворачиваться, вскидывая арбалет. Медленно. Слишком медленно для того, кто живет войной. В его глазах мелькнул не страх, а удивление: сугроб вдруг ожил и превратился в смерть.

Удар сапогом под колено. Хруст сустава. Наемник рухнул на одно колено, открывая горло. Кинжал вошел мягко, под край шлема, перебивая артерию и гортань. Горячая кровь брызнула фонтаном, заливая лицо, попадая в рот. Соленая, металлическая, густая.

Не задерживаться. Движение должно течь.

Выдернуть клинок, перешагнуть через хрипящее, булькающее тело. Второй, тот, что получил камнем, уже не боец. Он валялся в снегу, закрывая лицо руками, сквозь пальцы сочилась темная жижа. Он выл. Жалобно, тонко. Скучно.