Фантастика 2026-81 - Максим Шаравин

Я слышал истории о том, как вождь Каффы, чье имя звучало как гром, «Ньяма», осушил болото и освободил землю от злых духов, как он победил врагов Каффы в битве на реке, как он заставил небо пролить дождь в период засухи. Эти истории были переполнены чудесами и магией, и они заставляли меня задуматься о том, что данный царьёк неплохо работает с людскими массами.

Слухи летели передо мной, как птицы в небе. Одни рассказывали о богатстве Каффы, о том, что Ньяма собирает дань аж с четырёх десятков независимых правителей, что его сокровищницы полны золота и драгоценных камней. Другие шептались о его мощи, о том, что у него есть армия рабов, более многочисленная, чем звезды на небе. А третьи, с блеском в глазах, говорили о том, что он сам — бог, посланник с небес, что его власть абсолютна и не подвластна ни смертным, ни богам.

Я видел страх в глазах людей, когда они упоминали Ньяму. Но видел и уважение, и даже любовь. Они считали его своим защитником, своим спасителем. И это было даже по-своему забавно.

Каждый рассказ был не просто историей, а отпечатком жизни Каффы, отражением страхов и надежд ее населения. В них слышались и уважение, и страх, и недоверие. Это была мозаика из противоречивых кусков, составляющая необычный образ Ньямы, о котором я еще ничего толком не знал.

Я шептал себе под нос: «Бог? Работорговец? Собиратель дани?» Смешно. Он лишь человек.

После долгого путешествия, изнурительного от жары и пыли, я наконец достиг Бонге. Но вместо величественной столицы, о которой я мечтал, меня встретила обычная деревня, раскинувшаяся на холме, с редким частоколом из сухих веток и бедными хижинами из глины и соломы. Она ничем не отличалась от десятков других поселений, которые я видел по пути.

Солнце, уже клонившееся к закату, окрашивало небо в багровые тона, но не могло пробить густую завесу пыли, висевшую над деревней. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом костра, земли и животных. Я остановился на краю деревенской площади, окинув глазом скудные постройки, и почувствовал разочарование.

Где же пышные дворцы, о которых мне рассказывали? Где сокровищницы, полные золота и драгоценностей? Где те величественные и могущественные воины, которые должны были охранять столицу Каффы?

Вместо этого я видел только бедность и уныние. Дети, голые и грязные, играли в пыли, их смех звучал хрипло и безрадостно. Они бегали между хижинами, словно маленькие животные, не обращая внимания на моё присутствие. Женщины, с грузом на головах, несли кувшины с водой из небольшой речки, протекающей по краю деревни. Их лица были изможденными, а глаза — тусклыми, словно у уставших птиц. Мужчины сидели на земле, опираясь на свои коленки, и разговаривали между собой глухим голосом. Их слова терялись в шуме ветра и шелесте листьев.

Я пытался найти какой-нибудь признак мощи и великолепия, о котором мне рассказывали. Но всё было просто и скучно.

На площади стоял деревянный столб, увенчанный черепом животного. Он был выкрашен в яркие цвета, как будто художник вложил в это дело всю свою душу. Череп был огромным, с острыми зубами и пустыми глазницами, которые смотрели на меня с немым укором. Он был украшен пестрыми перьями, которые трепетали на ветру.

И на нем был изображен странный символ, который я никогда ранее не видел. Он выглядел как сочетание круга и креста, но в нем было что-то еще. Круг был не совершенным, а немного искаженным, словно его изгиб был нарушен какой-то невидимой силой. Крест же был не прямым, а скорее извилистым, как будто он был вырезан из живого дерева, которое все еще пыталось сопротивляться своей участи.

Я подошел ближе к столбу и внимательно рассмотрел символ. Он был вырезан с такой точностью и мастерством, что казалось, что он не просто начертан, а вырос из самого дерева. Я попытался разобрать его значение, но он оставался для меня загадкой.

Население Бонге было необычайно многочисленным. Люди толпились на улицах, пересекались с грузами на ослах, с женщинами, несущими кувшины с водой, с детьми, играющими в пыли. Но в этой толпе было что-то не так.

Я заметил, что местные жители ходили по своим делам в сопровождении рабов. Иногда на одного местного жителя приходилось 3–4 «слуги», которые несли его покупки, выполняли какие-то поручения или просто стояли рядом, словно живые статуи. Я видел мускулистых мужчин, одетых в лохмотья, с грузом на плечах, и женщин с детьми на руках, которые беспрекословно выполняли капризы своих хозяев.

Бонге выглядел как столица рабов. И в этом было что-то отталкивающее, что-то, что заставляло меня чувствовать не только удивление, но и злобу. Я не мог понять, как можно быть так жестоким, как можно быть так безжалостным к своим собратьям.

«Разве все слухи правдивы?» — прошептал я себе под нос. «Разве Ньяма действительно собирает армию рабов?»

Что ж, это значит, что скоро он её лишится или низложит полномочия и голову. Ибо терпеть такое у себя под боком чревато, и нужно позаботиться об этом как можно скорее, а затем заняться и вопросами злата и экономики. Золото подождёт, а вот местный «бог» — нет.

Задумчиво продвигаясь по улицам Бонге, я ощущал, как моя ярость растекается вокруг, словно густой туман. Она была тяжелой, липкой, пропитывала воздух и заполняла все пространство. Она была моим оружием, моим щитом, моей защитой. И она была моей местью. Так что я слегка отпустил с поводка этого дикого зверя, что скрывался внутри. И дал почувствовать его давление всем вокруг.

Моя аура ярости тут же накрыла город с головой, миг, и рабы, встреченные на моем пути, впадали в бешенство. Их глаза застилала красная пелена, их губы сжимались в злую ухмылку. Оковы, которые так долго стесняли их движения, словно растворялись в воздухе и, разорванные, падали на землю. Они рычали, словно дикие звери, и с неистовой силой бросались на своих господ.

Я видел, как женщины, которые еще недавно несли кувшины с водой на головах, теперь с диким визгом раздирали в клочья одежду своих мучителей. Видел, как дети, которые еще недавно играли в пыли, теперь с невинными глазами глушили своих тюремщиков камнями. Видел, как мужчины, которые еще недавно сидели на земле и разговаривали глухим голосом, теперь с нечеловеческим рвением расслаивали плоть своих мучителей, и словно ножи проходили по мягкому