Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Кабан сидел на диване. Рядом с ним лежал шлем. Наш здоровяк был на седьмом небе от счастья. Новый мотоцикл «Урал» с коляской ждал его на улице. Подарок ДОСААФ за отличную работу отряда. Кабан натирал этот мотоцикл до зеркального блеска каждый день.

— Командир! — Кабан вскочил. — Мы тебя ждем. Лабать будем?

Я снял куртку. Взял свою электрогитару. Подключил шнур.

— Будем, Серега. Будем лабать так, чтобы стены дрожали.

Я подошел к микрофону. Посмотрел на своих пацанов. Они изменились. Они носили фирменные кроссовки. У них были качественные куртки. Их взгляды излучали уверенность. Мы стали силой. Легальной, музыкальной и боевой силой.

— Джими. Пишем новую вещь, — я кивнул звукорежиссеру. — Жесткую.

Я ударил по струнам. Рваный, агрессивный рифф. Я вспомнил Игоря Вельтищева. Я вспомнил всех этих канцелярских крыс, которые пытались играть чужими судьбами.

Я запел. Голос был низким, с надрывом.

— Эй, начальник! Не спеши!

Подожди, не рви мне душу!

Ты свои законы сам пиши.

Я твой закон давно нарушил!

Слова ложились на музыку как пули в мишень. Шуруп подхватил бас. Давид ударил по тарелкам. Мы выдавали мощный, злой рок-н-ролл. Музыку, которая еще не существовала в этом времени. Мы опережали эпоху.

Мы закончили играть. В подвале стоял звон. Джими вытер пот со лба.

— Мэн. Это бомба. Это просто отрыв башки.

Я отложил гитару.

— Спасибо, парни. А теперь слушайте боевую задачу.

Все мгновенно подобрались. Музыканты исчезли. Появилась Гвардия.

— Завтра вечером, — я посмотрел на Кабана. — Вы ждете Игоря Вельтищева после работы. Возле его дома. В темном переулке.

Кабан хрустнул костяшками пальцев.

— Поломать ему ноги, Гендос?

— Нет. Никакого физического контакта, — я жестко оборвал его. — Вы просто подойдете к нему. Вчетвером. Обступите плотным кольцом. И скажете ему одну фразу.

Я сделал паузу.

— Вы скажете: «Гена просил передать, что папка из МГИМО всё еще лежит в сейфе. И если еще одна анонимка уйдет в райком или КГБ, эта папка ляжет на стол первому секретарю. А ты, Игорек, поедешь строить коровники на Колыму». Всё. Разворачиваетесь и уходите.

Шуруп ухмыльнулся.

— Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.

Я кивнул.

— Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.

Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.

Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.

Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.

Увидев меня, она радостно замахала рукой.

Я подошел. Протянул ей цветы.

Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.

— Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?

— Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из-под сугробов, — я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. — Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.

Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.

Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.

Моя линия обороны выстроена идеально. Враги нейтрализованы. Марина спасена и убрана с доски. Игорек загнан в угол и парализован страхом. КГБ довольно моей работой. Моя армия сыта, одета и вооружена инструментами.

Мы контролируем район. Мы играем музыку будущего.

Я крепче сжал руку Светы.

Старый солдат внутри меня наконец-то мог позволить себе короткую передышку. Зима семьдесят первого года была суровой, но мы научились разжигать в ней свой собственный огонь.

После сеанса мы шли по заснеженному бульвару. Снег скрипел под ногами.

— Гена, — Света посмотрела на меня снизу вверх. — А Зоя Михайловна сказала, что тебя могут забрать в армию осенью. Это правда?

Я усмехнулся. Армия. Советская срочная служба. После того, что я прошел в своей прошлой жизни, два года в сапогах казались легкой прогулкой в пионерский лагерь.

— Не переживай, родная. Я умею чинить моторы. Умею стрелять. И умею договариваться с начальством. Если призовут — буду служить ближе к дому. А может, и бронь получу от райкома. Мы этот вопрос решим.

Она вздохнула с облегчением.

— Я буду тебя ждать. Сколько угодно.

— Не придется ждать долго, — я прижал ее к себе. — У нас впереди целая жизнь. И мы проживем ее правильно.

Мы дошли до ее подъезда. Я проводил ее до квартиры. Убедился, что замок щелкнул.

Вышел на улицу. Закурил.

Дым поднялся в темное морозное небо. Я вспомнил предупреждение Смирнова о новых южных цеховиках. Они придут. Обязательно придут. Хищники всегда возвращаются туда, где пахнет деньгами.

Но теперь они столкнутся не с разрозненными уличными бандами. Они столкнутся со мной. С моей Гвардией. С моим опытом.

Я затушил окурок. Поправил воротник куртки.

Шагнул в зимнюю ночь. Я готов к новому бою. Потому что этот город принадлежит нам. И мы его никому не отдадим.

Глава 20

«Если в сильный мороз у вашего ГАЗ-51 или старенького „Москвича“ начал пронзительно, до зубной боли свистеть ремень генератора, не спешите глушить мотор и лезть с ключами натягивать ослабший узел. Советский шофер знает секрет: достаточно взять обычный кусочек канифоли, которым паяют радиодетали, и аккуратно натереть им поверхность ремня. Свист исчезнет мгновенно».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года не сдавался. Он вцепился в Москву ледяными когтями, вымораживая улицы до звона. Снег под ногами не хрустел, а сухо и злобно визжал. Небо казалось высеченным из сплошного куска серого чугуна, а из заводских труб поднимались ввысь густые, прямые, как колонны, столбы белого дыма.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют обжигающий чай с малиновым вареньем и слушают по радиоприемнику бодрые рапорты о том, как наши луноходы бороздят космические просторы.

Но мы сидели в подвале.

Подпольная студия Славы Джими в районном ДК превратилась в наш второй дом. Здесь пахло канифолью, нагретым текстолитом усилителей и крепким черным чаем. Стены, обитые яичными лотками, глушили звуки внешнего мира, создавая идеальный вакуум для творчества.

Я сидел на продавленном диване, закинув ноги на старый ящик из-под аппаратуры, и неторопливо протирал гриф своей электрогитары бархоткой. Давид, сбросив