Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда - Рина Белая

мыслителей. Вася устало перебрал еще одну. И еще. И еще. Все они были одинаково прекрасны и одинаково непригодны для ориентирования в пространстве. Да что там! Они будто боролись за премию в номинации «Максимум слов на квадратный локоть леса».

С последней надеждой Вася взглянул на продавца — милого, конечно, но в данный момент олицетворяющего всю поэтическую безжалостность этого мира.

— Скажите, а у вас… — тихо, почти с молитвенной интонацией произнес он, — нет карты попроще? Ну… где лес — это просто лес, а не, скажем, «Изумрудный собор, где корни ведут исповедь камню, а листья шепчут баллады ветру»?

— Увы… — с сочувствием ответил продавец, склонив голову так, будто сочинял эпитафию надежде.

Вася вздохнул. Глаз дернулся. Потом другой. Все внутри сжалось — от усталости, от переизбытка чужой красоты и доброты, в которой он не находил себя.

И вдруг за его спиной, почти неслышно, раздался голос Эл’навиэля.

— Простая карта… без лишних слов, но с пониманием того, что тебе нужно. Не образы, а ориентиры.

Вася обернулся и вгляделся в лицо наставника.

— Я могу нарисовать такую карту для тебя.

— Серьезно?! — Вася аж подскочил. — Дружище! То есть наставник! Ты — луч света в этом т-туманном царстве!

Он едва не сказал «темном», но вовремя прикусил язык, не желая случайно обидеть того, кто ему помогал. К счастью, Эл’навиэль, кажется, ничего не заметил.

Вася метнулся было обнимать эльфа, но тот, ловко уклонившись, с благородной улыбкой добавил:

— Мне потребуется время.

— Да, конечно, — сразу отозвался Вася, с неожиданной легкостью в голосе. — Сколько угодно!

Эльф подошел к длинному столу и разложил на нем старую, изрисованную витиеватыми надписями карту. Рядом — чистый пергамент и перо — тонкое, гибкое.

— Думаю… До Бала Падающих Листьев вполне управлюсь.

— До чего?! — переспросил Вася, моргая.

— Осенний Бал Падающих Листьев, — повторил Эл’навиэль. — Самый важный праздник сезона. Мы провожаем угасание одной поры и встречаем другую. Все, что не было завершено за лето, превращается в музыку и растворяется в танце. А потом мы собираемся под открытым небом и встречаем рассвет — новый, еще не знакомый. В этом и есть переход.

Он не добавил больше ни слова. Только сел за стол, опустил перо к пергаменту и начал рисовать. Простую дорогу.

Решив не мешать, Вася тихо отошел к книжной полке. Сомкнув веки, он глубоко вдохнул и, впервые доверяя не разуму, а сердцу, провел кончиками пальцев по корешкам книг.

Его рука остановилась. Вася вытянул том, попавшийся первым, и опустился в кресло у окна.

Он откинулся на спинку, позволив свету пробиться сквозь полупрозрачные шторы, и только тогда взглянул на обложку.

Глаза его расширились.

На переплете мерцали тонкие буквы:

«Стоит ли возвращаться туда, где тебя никто не ждет?»

Он прочитал еще раз. Потом — третий.

На четвертом прочтении его брови едва заметно дрогнули.

На пятом — подозрительно приподнялись.

А на шестом — в уголке глаза начала скапливаться тоска, как вода в кастрюле, оставленной на слабом огне.

— Это ж про меня, что ли? — пробормотал он. — Да нет, бред какой-то…

Он открыл книгу наугад. Страница встретила его тонкой вязью строк:

«И вот, странник, ты стоишь у перепутья — там, где прошлое манит воспоминанием, а будущее шепчет надеждой.

Вернешься ли ты туда, где осталась тень твоей тени, или пойдешь вперед — навстречу себе новому, неузнанному, но столь необходимому?..»

— Ну нифига себе, — Вася присвистнул и перевернул страницу.

И как будто сама судьба решила продемонстрировать ему подлинную магию книги — слова начали плавно складываться в мудрые строки, что шептали не громко, но цепко, будто кто-то знал, что именно сейчас творится у него внутри.

Он читал.

И еще.

И еще.

Страницы шелестели, как листья на ветру.

Время, тем временем, тихо сняло сапоги и, на цыпочках, прошло мимо.

Вася не заметил. Он был где-то между строк.

Прочитав еще пару абзацев, он вдруг почувствовал, как спина подает тревожный, почти официально-деловой сигнал:

«Алло, Вася. Это мы, твои позвонки. Мы все еще в кресле. Мы бастуем».

Причем бастовали организованно: верхний отдел подал коллективное заявление, поясница развернула пикет с лозунгами «Хватит гнуть нас под идею!», а копчик и вовсе лег горизонтально в знак протеста.

Вася поморщился, осторожно потянулся, как дипломат, пытающийся договориться с профсоюзом собственных костей, и, наконец, вынырнул из книги.

Взгляд сам собой метнулся в сторону Эл’навиэля.

Тот, словно скульптура из света и внутреннего спокойствия, все так же сидел за столом, рисуя карту. Линии под его пером ложились точно, четко и уверенно.

Он вообще устает? — с удивлением подумал Вася.

А потом пришла странная, даже нелепая мысль — но такая честная, что от нее защемило внутри:

Этот незнакомый эльф делает для меня больше, чем когда-либо сделал мой отец.

Воспоминания всплыли остро, без предупреждения: запах дешевого одеколона, история про дятла, который «никогда не сдается», и как однажды папа пообещал забрать его из детсада — но не пришел. Вася сидел у окна, пока не стемнело, пока воспитательница не отдала его бабушке, пожимая плечами.

С тех пор он всегда старался быть удобным. Не просить. Не напоминать о себе. Не мешать. И самое главное — не надеяться. И не ждать.

Меньше ждешь — меньше больно, если забудут снова.

Эмоции подступили мгновенно: комом в горле, тяжестью в груди, пульсом в висках. Было ощущение, будто внутри сорвалась дверь, за которой все это пряталось. И теперь оно хлынуло — сырое, тяжелое, слишком знакомое.

Вася резко захлопнул книгу. Он не хотел разбираться в этом сейчас. Не мог. Хотел просто вырваться — из мыслей, из памяти, из себя самого.

Он подошел к полке и вернул книгу на место.

Затем — к продавцу и, срывающимся голосом, спросил:

— Простите… а тут есть… место… ну… где… вообще никого нет?

— Можешь прогуляться к озеру. Там спокойно. Особенно сейчас.

Вася кивнул и направился к выходу — как человек, которому срочно требовалось уйти от воспоминаний, догнавших его слишком внезапно.

Глава 20

Если вас называют «не таким, как все» — это не всегда оскорбление. Иногда это романтический интерес.

Озеро, скрытое в изумрудных объятиях древнего леса, лежало в тишине — как драгоценность в ладонях мира. Его поверхность была гладкой, словно полированное стекло, и отражала закатное небо с такой точностью, что граница между землей и вечностью казалась почти стертой.

По краю озера тянулся галечный берег. Одни камни были дымчато-серые, как пепел угасшего костра, другие — цвета меда, как застывшее солнце в янтаре.