Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда - Рина Белая

На краю поляны, утопающей в серебристом тумане, все так же стояла каменная чаша. Вода в ней была прозрачной и тихой, но от нее веяло холодом, словно из глубин самих гор.

— С головой? — буркнул Вася, сбрасывая одежду.

— С головой, — подтвердил Эл’навиэль с удовлетворением эльфа, оценившего готовность ученика страдать ради личностного роста.

Первые шаги — осторожные. Потом — решительный вдох, и он нырнул. Холод сомкнулся вокруг него, как время — плотный, стеклянный, пробуждающий.

— До самых косточек пробрало, — выдохнул он, выныривая и откидывая волосы со лба.

На поляне снова был завтрак. Те же лица, тот же мох, та же каша. Хотя в ней сегодня появилось что-то новое — синее и подозрительно хрустящее.

Эльфы вели беседы о равновесии. Вася кивал с умным видом и ел.

После завтрака Эл’навиэль, без суеты и с полным ощущением важности происходящего, отправился в книжную лавку. Там его ждали: старинный пергамент, чернильные замыслы и карта, которой недоставало последних и самых капризных линий.

А Вася…

Вася вдруг почувствовал, как у него зачесались руки.

Не метафорически, а буквально. Где-то между ладонями и плечами появилось знакомое, зудящее чувство, словно внутри раздался голос: «Пора заняться чем-нибудь полезным».

Не споря с собой, Вася развернулся и направился в сторону Третьего Павильона — туда, где пахло стружкой, теплой древесиной и живым делом.

Там, среди рубанков, тесаков и волшебной тишины настоящего ремесла, Вася нашел топор. Простой, рабочий.

И целый день он строгал лавку.

Да, именно лавку.

Не трон. Не стул с философским подтекстом. Не медитативную скамью в три слоя рун. А самую обыкновенную, грубую, угловатую, но настоящую, деревянную лавку.

Он строгал ее долго. С нажимом, с задумчивостью, иногда — с легким причмокиванием. Стружка ложилась слоями. Руки уставали, но в движениях была внутренняя тишина.

Закончив, Вася отступил на шаг назад и окинул взглядом свое творение. Ни тебе витиеватых узоров, ни вензелей, ни волшебных завитушек — только дерево, рука, топор и частица души.

Он установил ее на холме — прямо перед входом в город. Место было открытое, высокое, с видом на тропу.

Именно здесь, подумал Вася, она должна стоять.

Для тех, кто идет из его мира.

Для тех, кто ищет ориентир.

Для тех, кому важно знать: Ты не первый, кто заблудился.

В голове тут же щелкнуло. Он достал резец. И медленно, почти торжественно, вырезал на лавке:

«Здесь был Вася».

Без пафоса. Без претензий. Просто — след. И немного поддержки.

Решив, что этого будет достаточно, Вася ушел. А лавка осталась.

Простая. Немного кривоватая. Своя.

Теперь — городская легенда.

Потому что таких лавок — днем с огнем не сыскать в Тестоленде.

Вася вернулся в свою комнату, бросил довольный взгляд на светлячков — те тихо мерцали под потолком, будто одобряли сделанное, — и с усталым, но спокойным выдохом завалился на кровать. Заснул сразу — без мыслей, без тревог.

Утро повторилось, как припев в знакомой песне: прохладное купание, чай с травами, завтрак под пение ветра и беседы о вечном. Вася слушал рассеянно, почти расслабленно — день обещал быть таким же, как и предыдущие: тихим, неспешным, прозрачным.

Но после завтрака что-то изменилось.

Сначала едва заметно. Воздух стал гуще, насыщеннее, словно в нем растворилось нечто новое: предчувствие перемен, эхо далекой музыки, которая еще не зазвучала, но уже ощущалась под кожей.

А затем — как будто кто-то перелистнул нотную страницу, не прерывая мелодии, — легкий сдвиг в ритме: чуть глубже дыхание ветра, чуть темнее тени под деревьями.

Земля будто вздохнула, и в этот почти неуловимый миг вечный закат дрогнул.

На Летавинь — священный город эльфов, тонко вплетенный в холмы, рощи и зеркала озер, — опустилась ночь. Опустилась, как вуаль на плечи любимого — мягко, бережно, с достоинством.

Вслед за этим прикосновением, в наступившей хрустальной тишине раздался голос.

Глубокий. Спокойный. Окутанный ореолом таинственности.

Он звучал одновременно близко — как шепот в груди, и далеко — как эхо в забытых долинах.

— Слушайте…

Слушайте, лес, деревья и камни.

Слушайте, звезды. Слушайте, души.

Настала ночь, что приходит лишь раз в сезон –

Когда солнце уходит, подчиняясь законам древнего круга.

Когда растворяются тени и оживает само время.

Это — Ночь Осеннего Бала Падающих Листьев.

Ночь, где все незавершенное становится музыкой.

Где прошлое и будущее — лишь узоры на плаще настоящего.

Сделайте шаг.

Войдите в этот миг. Он ждет каждого из вас.

И сразу вслед за последним словом — словно невидимая рука открыла светильники, что хранили внутри светлячков, — тысячи крошечных, теплых огоньков взвились в воздух, образовав хоровод света над центральной площадью.

Таинственный голос начал представлять эльфов — размеренно, торжественно, с тем почтением, с каким произносят древние имена, звучащие не как слова, а как эхо старинных заклинаний.

Медленно, один за другим, они выходили в центр площади: стройные, величественные, будто вырезанные из лунного света и старинных баллад.

Каждый первый — наследник великого рода.

Каждый второй — светлый или темный принц.

Каждая третья — воплощение самой грации, самой поэзии, самой прозрачной печали.

— Светлый принц Туманных Рощ Эл’навиэль — произнес голос, — и его ученик…

Последовало короткое молчание. Тонкая, чуть драматичная пауза — как будто голос собирался произнести не просто имя, а выдать нечто весомое, достойное летописей, а получилось упрямо и по-простому:

— …Вася.

Эл’навиэль вышел вперед с достоинством и спокойной уверенностью. Вася шагнул за ним, неуклюже, но твердо.

Голос продолжал перечислять имена, и Вася слушал их, не запоминая — только ощущая, как они проникают в воздух, в тени, в музыку, еще до того, как та заиграла.

И вдруг голос назвал имя, которое Вася уже слышал раньше, но которое теперь прозвучало немного иначе:

— Териса. Светлая принцесса из Леса Глубокой Тайны.

Вася даже не осознал, как быстро его взгляд нашел ее в толпе — словно знал, где искать.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и не мог поверить, что это — она.

Та самая.

Тогда, на арене, он принял ее за щуплого мальчишку — дерзкого, нахального, наполовину дикого. В броне, в ремнях, с мечами за спиной, с сажей на лице. С куском серого меха, накинутым на голову, как у зверя. И только глаза тогда выдали: не мальчишка.

А теперь она стояла на балу — легкая, нежная, тонкая, словно воплощение невозможной эльфийской красоты.

Но она не была эльфийкой.

Он знал это.

И все же сейчас она была прекраснее любой из них.

Золотые волосы свободно спадали