Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Холодновато, — констатировал он хрипловатым со сна голосом. — Надо было побольше дровишек в печку закладывать.

Мы выбрались из постелей. Одеваться пришлось в спешке — в комнате было градусов пятнадцать. Я натянул брюки, сапоги, поверх майки накинул шинель. Валуев сделал то же самое.

— Было бы неплохо, наконец, помыться! Я займусь водогрейным котлом, — сказал Петр, направляясь в ванную комнату. — А ты давай печь разжигай.

Минут через пятнадцать, когда «голландка» в гостиной уже весело гудела, разгоняя холод, котел в ванной тоже начал нагреваться — из небольшой топки вырывались оранжевые язычки пламени.

— Пока вода греется, давай завтракать, — предложил Валуев. — Есть хочется зверски.

Мы прошли на кухню. Петр зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Я достал из шкафа остатки вчерашней еды — полбуханки зачерствевшего хлеба, кусок колбасы, немного сыра. Валуев поставил чайник.

— Снова надо продуктами закупаться, — сказал он, нарезая хлеб толстыми ломтями. — В принципе, это даже к лучшему — есть повод каждый день ходить по городу, заглядывать в магазины. Примелькаемся.

— И купи в этот раз каких–нибудь сладостей — пирожных или тортик. Надо будет к соседке с ответным визитом сходить, — предложил я.

— Пани Ядвига — сволочь та еще, — поморщился Валуев. — Но поговорить с ней надо обязательно. Углубить, так сказать, знакомство. Узнать, чем «дышит» комендатура. Я ей, пионер, сам займусь, ты еще молодой.

Закипела вода. На этот раз Петя заварил чай «по всем правилам искусства» — сполоснув кипятком заварочный чайник, дав настояться, и напиток получился просто божественный — крепкий, терпкий, пахучий. Мы уселись за стол и неторопливо принялись за еду. Черствый, вчерашний хлеб с заветревшимися колбасой и сыром показались невероятно вкусными. Чай обжигал губы и разливался теплом внутри, прогоняя остатки утреннего озноба.

— Что у нас сегодня по плану? — спросил Валуев, жуя бутерброд.

— Самое главное — установить контакт с «Пастором», — ответил я. — Вся связь с Центром пойдет через него и его радиста.

— Пойдешь один! — сказал Петя. — Будь предельно внимателен, не спеши, проверь всё вокруг. Я тебе уже говорил, что большинство разведчиков сыпятся на связи.

— Сделаю пару кругов, я уже всё продумал: зайду к портному и в аптеку, — ответил я. — Книппер порекомендовал мастера на Фридрихштрассе, это рядом с букинистическим магазином. А в аптеке прикуплю бинтов, йода, стрептоцида. На всякий случай. Мало ли.

— Добро, — кивнул Петр. — А я к самому Книпперу схожу, куплю белье и новый комплект формы. А то в этом виде уже неприлично. Потом прогуляюсь по Кайзерштрассе, воздухом подышу… Надо, чтобы местные патрульные меня получше запомнили.

Мы допили чай, помыли посуду, убрали ее в шкаф. Валуев сходил в ванную, пощупал трубы.

— Вода уже теплая, — сказал он. — Иди первым!

«Санблок» был относительно просторным, с большой чугунной ванной на львиных лапах, с потрескавшимся белым эмалевым покрытием. Над ней висел медный кран, из которого текла горячая вода — от котла. Рядом торчал кран с холодной водой. Смесителя не было — смешивать воду предполагалось прямо в ванне. Я заткнул сливное отверстие деревянной пробкой, открыл оба крана, и помещение резко наполнилось белым паром. Поболтав рукой в воде, проверяя температуру, слегка убавил напор в горячем кране.

— Глянь в том шкафчике, — ткнул пальцем Петр. — Я там мыло видел.

В крохотном шкафчике над зеркалом действительно обнаружились два куска мыла в вощеной бумаге. Я взял один, понюхал. Пахло чем–то сладким, ярким, летним, совсем не сочетаясь с зимним, военным Минском. На этикетке было написано «Земляничное», фабрика «Свобода».

Я разделся, с наслаждением забрался в горячую воду. Тело буквально застонало от удовольствия, тепло проникло в каждую клеточку, расслабило мышцы, смыло усталость. Полежав неподвижно пять минут, я со вздохом (хотелось поваляться хотя бы полчасика) принял сидячее положение и начал намыливаться ароматным мылом, постепенно покрываясь «шапкой» густой пены. Кое–как сполоснувшись, жалея об отсутствии душевого рожка, снова тяжело вздохнул, и вылез из ванны. Вытерся жестким махровым полотенцем, которое нашлось на вешалке, выдернул пробку из сливного отверстия, и начал одеваться.

— Петя, иди, — позвал я. — Вода отличная.

Валуев пошел мыться, а я вернулся в комнату, надел мундир, достал из кармана «Браунинг», проверил, убрал обратно. Потом вынул из кобуры «Парабеллум», повторил процедуру. Привычка, доведенная до автоматизма.

Петя тоже не стал «разлеживаться» и вышел минут через десять, разрумянившийся, с мокрыми волосами.

— Эх, хорошо, — сказал он довольно. — Словно сто лет так не мылся.

Он оделся, причесался перед зеркалом, тоже проверил оружие. Мы вышли из квартиры, заперли дверь. На лестничной площадке было холодно, уже традиционно воняло сыростью и кошками. Спустились во двор.

— Ну, двинулись, — довольно громко сказал Валуев по–немецки, останавливаясь у подъезда. — Встречаемся здесь, в два часа дня. Удачи, Вернер!

— И тебе удачи, Клаус, — кивнул я.

Мы разошлись в разные стороны. Петя направился в центр, к Кайзерштрассе, а я к Фридрихштрассе. Мороз снова взялся за щеки, пощипывал нос. Солнце поднялось выше, но грело по–прежнему слабо. Зато снег искрился так, что глазам было больно. Я шел не спеша, внимательно, но незаметно осматриваясь, машинально запоминая каждый переулок, каждую подворотню.

Город уже давно проснулся. По улицам ходили люди — в основном немцы, военные и гражданские, спешащие по делам. Местные жители попадались реже — они жались к стенам, старались не смотреть в сторону оккупантов, быстро проскальзывали мимо. На углах стояли парные патрули — солдаты с винтовками на плече, притоптывающие ногами на морозе.

На Фридрихштрассе было потише, чем на бывшей улице Ленина. Дома здесь стояли старые, дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой, с высокими окнами и остатками лепнины на фасадах. На многих зданиях виднелись следы от осколков — память о летних бомбардировках.

Почти сразу я увидел вывеску «Buchhandlung. Antiquariat». Она висела на небольшой одноэтажной пристройке возле пятиэтажного доходного дома. В витрине несколькими стопками лежали книги, корешками наружу. Вокруг было безлюдно — ни подозрительных личностей, ни припаркованных машин с пассажирами внутри. Я прошел мимо, не останавливаясь, к следующему строению и толкнул дверь первого попавшегося магазина, украшенную надписью «Apotheke» и жестяным знаком — змеей, обвивающей чашу. Помещение аптеки оказалось небольшим, с одним окном, в котором были выставлены стеклянные банки с разноцветными жидкостями — красной, синей, зеленой. Интерьер был уютным и