Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

— Без имен, — подтвердил я. — Делает мальчишка при батюшке, травознай. Научился у сибирского старика. Рецепт старинный, проверенный. Все. Этого достаточно. Людям не нужна графиня. Людям нужна история. А история-то как раз у нас есть.

Кирпич помолчал. Взял горошину снова, покатал между пальцами. Понюхал еще раз — на этот раз без гримасы, внимательно, оценивающе.

— Семь штук, — сказал он, кивнув на сверток.

— На первое время. Две тебе. Попробуй сам, оцени. Остальные пять для проверенных людей. Но не разбрасывайся попусту и не суй каждому встречному. Дай тем, кто может быть полезен. Или тем, у кого водятся деньги. Бригадир грузчиков. Старшина артели. Боцман с каботажника. Люди, которые могут не только сами попробовать, но и другим посоветовать. Люди, к которым прислушиваются. А уж за ними и остальные подтянутся.

— Знаю таких, — кивнул Кирпич.

— Знаю, что знаешь. Поэтому и даю в первую очередь тебе, а не Костылю.

Он фыркнул. Почти беззвучно — но я расслышал. Это был смех. Настоящий, хоть и тихий. Кирпич смеялся редко — может быть, раз в месяц, — и каждый раз это значило, что он доволен. По-настоящему доволен.

— Мыло — это хорошее дело, — сказал он, завязывая сверток и убирая за пазуху. — Но мыло — ширпотреб. А это…

Он похлопал себя по груди, где лежали горошины.

— Это — товар. С именем, с историей, с запахом из аптеки. Грузчик за такое заплатит не моргнув, если узнает, что монастырские делали.

— Именно.

— А уж если после первой ночи проснется как новенький…

— Так и будет. Я гарантирую.

Кирпич посмотрел на меня. Долго, пристально, как смотрел в тот день, когда я зашивал ему плечо сапожной иглой. Тогда в его глазах был вопрос: «Ты что, вообще, такое?» Сейчас такого вопроса у него не возникало. Во взгляде было только доверие.

— Лис, — задумчиво произнес он. — Кажется, я знаю, что из тебя вырастет. И, пожалуй, я хочу быть рядом, когда это случится.

— Будешь, — уверенно ответил я.

Он сдержанно кивнул, а потом поднялся и ушел в свой барак. Беззвучно, как умеют двигаться только те, кого улица научила не привлекать к себе внимания.

Я лег. Натянул тонкое одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

В голове привычно закрутились шестерни, подводя итоги сегодняшнего дня. Настоятель — приручен. Канал сбыта — расширен. Продукт — готов. Легенда — выстроена. И самое главное — Анна Дмитриевна. Моя тоненькая и пока такая непрочная ниточка в большой мир, которую нужно будет тянуть осторожно, по миллиметру, стараясь не порвать.

И где-то там на самом дне, под расчетами и планами, — лицо. Усталое, постаревшее, с потухшим взглядом. И голос, такой родной и одновременно такой далекий: «Константин Андреевич, вы опять перевернули всю беседу…»

Когда-нибудь.

Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь…

Я повернулся на бок и мгновенно уснул. Без горошины. В эту ночь она мне не понадобилась. И не потому, что я не устал. А потому, что впервые за долгое время усталость была правильной. Это была усталость человека, который сделал за день больше, чем мог себе представить даже в самых смелых мыслях.

* * *

Следующий день я, как и положено, отработал до обеда в канцелярии. Переписал шесть писем, три прошения и набросал черновик той самой записки для Общества Анны Дмитриевны. Писал аккуратно, канцелярским слогом, щедро приправленным церковной лексикой: «попечительное рвение», «просвещённое руководство», «во славу Божию и на благо вверенных душ». Настоятель будет доволен. Писарь, как обычно, дремал. Одним словом, вел себя предсказуемо. Именно так, как и должен был вести.

На обед была каша с репой. Для нашего стола, благодаря Фросе, чуть гуще обычного. Быстро расправившись с едой, я встал из-за стола, вышел во двор и направился к воротам.

Сторожка привратника — низкая пристройка из потемневшего кирпича — стояла справа от ворот. Дежурил сегодня послушник Григорий, молодой, рябой, с вечно сонными глазами и привычкой грызть ногти. Увидев меня, он резко выпрямился, но не из почтения, а скорее из удивления.

— Куда?

— По благословению отца настоятеля, — сказал я. — За лекарственными травами. Для нужд приюта.

Я протянул ему записку — настоятель выписал её, после того как прочёл мой черновик и пришёл в благодушное настроение. Размашистый почерк и витиеватая подпись. Бумага, которая в мире Никодимовской ямы значила больше, чем слово Божье.

Григорий повертел записку в руках, пошевелил губами, читая. Потом посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

— Два часа, — угрожающе произнес он.

— Два часа, — кивнул я. — Не больше.

Он записал время в журнал — мятую тетрадку, лежавшую на столе, — и кивнул в сторону ворот. Не теряя ни секунды отпущенного мне драгоценного времени, я повернулся и вышел на улицу.

Ворота Никодимовской ямы закрылись за моей спиной с тяжёлым, скрипучим стуком. Звук, который я слышал десятки раз — но всегда изнутри. Снаружи он звучал иначе. Как восклицательный знак в конце предложения.

Я оказался в узком переулке. Один. Без надзирателя, без сопровождения, без чьей-либо руки на загривке. Мостовая — разбитая, в колдобинах — уходила вниз, к каналу. Слева — глухая стена казённого склада. Справа — забор с облупившейся краской. Впереди — город.

Петербург.

У меня был план на мое первое посещение города. План, выходящий далеко за пределы обычного сбора лекарственных трав.

Он состоял из двух пунктов. Как и водится, один из них был официальным, который, в случае чего можно будет подтвердить, а второй — тайным, о котором никто не должен был узнать. И именно в нем и была основная загвоздка. Именно из-за него я мог не успеть вернуться вовремя.

Официальной моей целью было приобретение листьев толокнянки или, как их называли в простонародье — медвежьих ушек. Они были необходимы для приготовления отвара Афанасию. Это единственный ингредиент, который не рос в окрестностях Санкт-Петербурга. Но я точно знал по своей прошлой жизни, где его можно приобрести.

Район, примыкающий к Апраксину двору, славился полуподпольными кустарными мастерскими по ремонту и модернизации эфирных устройств, а также лавками, где торговали алхимическими ингредиентами, причем, не всегда легальными. К одному из таких торговцев, старику Ефиму, я в прошлой жизни иногда посылал инкогнито своего подмастерья для приобретения не совсем легальных ингредиентов и материалов для некоторых весьма смелых опытов.

Так