Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

вот, у этого Ефима постоянно что-то ломалось. А так как он был редкостный скупердяй, то ни в какую не желал нести очередную поломку к подпольным мастерам, утверждая, что эти супостаты сдерут с него втридорога. Мой подмастерье порой снисходил до бартера и вместо оплаты деньгами чинил очередное вышедшее из строя устройство.

И на этот раз я тоже рассчитывал разжиться толокнянкой по бартеру. Но на всякий случай все-таки прихватил с собой пятнадцать копеек.

Тайная же моя цель состояла в том, чтобы добраться до своей давно заброшенной подпольной лаборатории на Васильевском острове. Она была устроена в подвале полуразрушенного, сгоревшего ещё при Елизавете мазанкового склада Гостиного двора, со временем вросшего в грунт. Под ним находилось несколько кирпичных погребов, часть которых обвалилась и стала непроходимой для обывателей, но один уцелел.

Именно там я обустроил в свое время подпольную лабораторию. Это произошло сразу после окончания Петербургского Академического университета. В то время я был в сильной опале из-за своих слишком свободных научных взглядов. Поэтому мне так или иначе приходилось скрываться, чтобы продолжать свои опыты.

В лаборатории я не был уже несколько десятилетий и не имел понятия, сохранилась ли она до настоящего времени. Но так или иначе, это место надо было проведать. Причем, как можно скорее.

Причин для этого было несколько. Во-первых, инструменты и материалы, оставленные там молодым Радомирским. А их список был довольно внушительный. Это и полный набор стеклодувных и ювелирных инструментов для работы с эфирными кристаллами. Миниатюрный, но точный токарный станок с ручным приводом. Герметичные стеклянные банки с реактивами: ртуть, мышьяк, фосфор, редкие соли. А также запасы медной проволоки, листовой слюды, куски горного хрусталя, агата и некоторых других минералов.

Но самая главная причина состояла даже не в этом. Основной моей целью было Око Скитальца. Весьма ценный, особенно в моем текущем положении, артефакт, который охранял лабораторию от непрошенных гостей. Он выглядел, как совсем маленькая брошь. Неброская и едва заметная. Я обычно носил ее на отвороте сюртука, и тогда она становилась абсолютно невидимой.

Око Скитальца работало в двух режимах. Режим «Страж». В нем артефакт охранял лабораторию. Он создавал стационарное поле, как я его называл, «эфирного репейника» в радиусе от трех до тридцати шагов. Любой, чья аура не резонировала с кристаллом-сердцевиной, испытывал в зоне действия артефакта нарастающий дискомфорт и недомогание. «Страж» являлся пассивным и постоянным режимом, требующий минимума энергии. Его действие в чем-то походило на эффект от Тихого Колокола.

Второй режим назывался «Покров». При его активации артефакт создавал вокруг носителя подвижное, пульсирующее поле «рассеянного внимания». Оно не влияло на зрение напрямую, а создавало у наблюдателя подсознательный когнитивный диссонанс. Носитель артефакта попадал в психическую слепую зону — его присутствие мозг наблюдателя автоматически классифицировал, как нечто неважное, фоновое, и тут же переключался на другие детали. Это не работало при прямом пристальном взгляде, разговорах или физическом контакте, но было идеально для исчезновения в толпе, ухода от периферийного наблюдения или от излишнего внимания в общественных местах.

И сейчас у меня было всего два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд и ни одной секунды больше. Расстояние от приюта до Васильевского острова — если бежать напрямик, через Сенную, по набережной, через мост — около четырёх вёрст. Туда примерно минут сорок бегом. Обратно — столько же. На подпольную лабораторию — десять минут. На Ефима — двадцать. Итого — час пятьдесят. Запас — десять минут.

Времени в обрез. И мне обязательно нужно было успеть. Иначе — донос настоятелю, и прощай все с таким трудом заработанные привилегии.

Глава 11

Я завернул за угол, убедился, что переулок пуст, и побежал.

Тело Лиса не было создано для бега.

Долгие годы недоедания, побоев и приютской жизни сделали свое дело: легкие горели уже на второй минуте, ноги — худые, жилистые, но слабые — начали наливаться свинцом на пятой. К десятой минуте я хрипел, как загнанная лошадь, и каждый вдох отдавался горячей иглой в правом боку.

Но я бежал.

Мимо Сенной площади, шумной, вонючей, забитой телегами и лоточниками. Мимо Екатерининского канала, темного, маслянистого, с плавающими по поверхности капустными листьями. По набережной Мойки, мимо барж и рыбачьих лодок, мимо прачек, колотивших белье о доски. Через Поцелуев мост, деревянный, скрипучий, с перилами, до которых я не доставал макушкой.

Я бежал и считал минуты. Не по часам — часов у меня не было. По шагам, по дыханию, по внутреннему метроному, который Константин Радомирский выработал за десятилетия лабораторной работы, где время — это температура реакции, и ошибка в минуту могла стоить жизни.

Васильевский остров встретил меня запахом смолы и гнилых водорослей. Я свернул с набережной в переулок, потом еще раз, и еще. Линии Васильевского — прямые, словно выверенные по линейке, — были мне знакомы настолько, насколько могут быть знакомы улицы, которые топтал тридцать с лишним лет. Ноги сами несли туда, куда нужно.

Седьмая линия. Поворот. Проходной двор с разбитым фонарем. За ним пустырь, заросший лопухами и крапивой. И в глубине пустыря то, что осталось от мазанкового склада Гостиного двора.

Я затормозил, согнулся пополам и уперся ладонями в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, еще немного, и оно проломит ребра. Пот заливал глаза. В ушах шумело.

Восстановив немного дыхание, я внимательно огляделся по сторонам.

Склад, вернее то, что от него осталось располагался прямо передо мной. Полуразрушенные стены из потемневшего кирпича, поросшие березками и мхом. Провалившаяся крыша, от которой остались только гнилые стропила, торчавшие, словно ребра мертвого кита. Груды битого камня, заросшие бурьяном. Заколоченные досками окна. Пустое, мертвое, забытое всеми место.

Всеми, кроме меня.

Я наконец-то отдышался, вытер со лба пот и шагнул к руинам.

На третьем шаге я его почувствовал.

Давление. Легкое, почти незаметное, как если бы кто-то положил ладонь мне на затылок. Воздух вокруг стал гуще. Чуть-чуть, на грани восприятия. И вместе с давлением пришло нечто другое: тонкая, зудящая нота дискомфорта где-то за глазами, в глубине черепа.

Око Скитальца. Режим Страж. Работает. После всех этих лет продолжает упорно работать.

Я сделал еще шаг. Давление усилилось. Головная боль стала сильнее. Она была не резкая, но настойчивая, как неприятный звук, который никак нельзя заглушить. К ней добавилась слабая, накатывающая волнами, тошнота. Тело Лиса, молодое, неподготовленное, лишенное защитных рефлексов опытного мага, реагировало на эфирный барьер так, как реагирует любой непосвященный: отторжением. Каждая клетка кричала: «Уходи! Тебе здесь не место.