Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Выбрав ту же толщину, что и у заводской жилы, я отмерил кусок медной проволоки. Потом зачистил концы поврежденного участка, сняв окалину до чистого металла. А уже после этого зажег спиртовку, раскалил шило на пламени и, взяв крохотный кусочек свинца с канифолью, аккуратно облудил оба конца, и старый, и новый.

Теперь пайка. Самая важная и тонкая часть работы. Руки Лиса были моложе, подвижнее рук Радомирского, но менее привычные к такой работе. Я сосредоточился. Подвел раскаленный кончик шила к месту соединения, приложил проволоку и капнул припоем. Свинец потек — серебристый, послушный. И через несколько секунд застыл. Я подождал, пока он окончательно схватится, затем проверил контакт — осторожно потянул и слегка подергал. Держит. Вполне себе надежно.

С другим концом я проделал то же самое. Подвел, приложил, капнул, зафиксировал, проверил. Готово.

Следующий шаг — изоляция. Я отрезал тонкую полоску льняной тряпицы, пропитал ее расплавленным воском и аккуратно обмотал место пайки. Два слоя. Три. Воск застыл, намертво запечатав соединение.

Оставалось последнее, и самое рискованное.

Запитать контур.

Новая жила была на месте, изоляция держала, но контур был разомкнут. Чтобы его замкнуть, нужно было подать на него импульс — маленький, точный, ровно такой мощности, чтобы эфир прошел по обновленному участку и включил его в общую схему. Слишком слабый не пробьет. Слишком сильный выжжет снова.

Я положил указательный палец правой руки на место пайки. Закрыл глаза. И осторожно, как человек, который подносит спичку к фитилю пороховой бочки, направил через себя тонкую, микроскопическую струйку эфира.

Палец кольнуло. Легкий зуд прошел по коже, двинулся вверх по руке, дошел до плеча и ринулся обратно. Контур принял импульс. Я почувствовал, как он ожил, как замкнулась цепь, как потек по ней слабый, но ровный эфир.

Руны на корпусе вспыхнули. Тускло, неуверенно — как глаза человека, который просыпается после долгого сна. Моргнули, на миг погасли, а потом вспыхнули снова, уже ярче. И загорелись ровным, стабильным, голубоватым светом.

Аппарат загудел. Низко, мягко, как довольный кот.

Я собрал кожух обратно. Завернул винты. Вытер руки о штаны и обернулся.

Дальнейшее зависело только от реакции Ефима. И я очень надеялся, что она будет адекватной.

Глава 13

Ефим стоял, уставившись на ожившие руны. Рот удивленно приоткрыт, глаза большущие, как у филина, разбуженного посреди дня. А руки — те самые, что совсем недавно перебирали корешки с безразличием автомата — растерянно теребят пуговицу на рубахе.

Я дал ему время прийти в себя, а потом деловито произнес:

— Дайте ему час на прогрев. Решетка холодная, кварцу нужно время набрать рабочую температуру. После этого пробуйте. Положите пучок ромашки, закройте крышку, подождите с четверть часа. Если высохнет до хруста и не потеряет аромат с цветом, значит, все в порядке.

Ефим не шелохнулся. Просто стоял и смотрел то на аппарат, то на меня. В его глазах перемешалось столько всего, что сразу и не разобрать. Да я и не пытался. Времени было в обрез.

— Проработает лет пять, — добавил я, вытирая руки о подол рубахи. — Если не ронять и не подключаться куда попало. Жилу выжег скачок напряжения. Кто-то воткнул его в нестабильный источник. Достаточно больше этого не делать и все будет в порядке.

Ефим озадаченно моргнул и, наконец, прикрыл рот.

— Кто тебя послал? — хрипло спросил он.

— Никто.

— Врешь. Такому мальцов не учат. Это… — Он озадаченно ткнул пальцем в аппарат. — Для этого нужны руки мастера. Даже не подмастерья, а настоящего мастера. Я сорок лет здесь торгую, я видал, как работают подпольщики из Кузнечного переулка. Но и они так не могут. Это…

Он осекся. Пожевал губами. Посмотрел на меня, пристально, исподлобья, как смотрят на вещь, которая стоит гораздо дороже, чем кажется на первый взгляд.

— Это… гм… Мне об этом знать не обязательно, — закончил он наконец. — Так вроде бы ты сказал?

— Именно, — пряча улыбку, кивнул я.

Мы помолчали. Аппарат ровно гудел в углу, его руны мерцали голубоватым светом, и в этом свете лавка выглядела гораздо уютнее, чем раньше.

Ефим вдруг спохватился, быстро повернулся и кряхтя полез под прилавок. Через пару секунд он вытащил оттуда холщовый мешочек. Но не маленький, как я рассчитывал, а с два взрослых кулака размером. Развязав его, он показал мне содержимое. Сухие, серо-зеленые листья с характерной формой: округлые, плотные, кожистые. Запах от них шел терпкий, вяжущий, с легкой горчинкой.

Толокнянка. Медвежьи ушки. Отличного качества: равномерная сушка, ни ломаных листьев, ни бесполезных ошметков от сухих стеблей. Самый что ни на есть первый сорт. А может, и высший. Ефим, при всей своей скупости, знал толк в товаре.

Он протянул мне весь мешочек.

Я покачал головой.

— Мне горсть. Не больше. — Я сложил ладошку и показал примерный объем.

— Бери весь, — с готовностью проговорил Ефим. И в его голосе прозвучало что-то, чего я не слышал от него ни разу за все годы нашего знакомства в прошлой жизни. Это была не щедрость, нет. Ефим был физически неспособен на щедрость. Скорее, это походило на признание долга. — Бери. За работу.

Я взял мешочек. Взвесил в руке: граммов двести, не меньше. На десяток партий отвара хватит и еще, может, останется.

— Спасибо, дед. — Я натянул на лицо широкую улыбку.

— Не за что, — буркнул он, возвращаясь к привычному ворчливому тону. — И не спасибо, а в расчете. Ты мне аппарат, я тебе траву. Так что квиты.

Он помолчал. Потом добавил — тише, глядя не на меня, а в угол, где голубым светом мерцал воскресший дегидратор:

— И если что еще понадобится, ты знаешь, где меня искать. Только…

— Никому, — закончил я за него.

Он кивнул. Коротко. Будто печать поставил.

Я убрал мешочек за пазуху, махнул на прощание и вышел из лавки. Колокольчик снова издал свой чахоточный хрип. Дверь шумно захлопнулась за моей спиной.

И я побежал.

Переулками, дворами, вдоль канала. Обратным маршрутом, срезая углы, перепрыгивая лужи и кучи мусора. Покров снова был активен. Прохожие скользили мимо, не цепляясь за меня взглядами. Я бежал и считал минуты. Я выделил сорок пять на обратную дорогу. А сейчас у меня оставалось не больше сорока.

Ноги горели. Бок кололо. Легкие свистели на каждом вдохе. Тело Лиса, и без