Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

ящика. В первом мотки медной проволоки разной толщины, от волосяной до мизинцевой. Листы слюды — тонкие, полупрозрачные, сложенные стопкой. Куски горного хрусталя и агата — каждый завернут в отдельную тряпицу.

Во втором ящике всякая мелочь. Свинец. Канифоль. Серебряный припой в восковой обертке. Стеклянные трубки разного диаметра. Все аккуратно разложено по отделениям, подписано моим почерком — прежним почерком, уверенным и четким, от которого нынешние каракули Лиса отличались, как дворцовый паркет от грязного приютского пола.

Все сохранилось. Все ждало меня здесь целых тридцать лет.

Я стоял посреди подвала, держа свечу в вытянутой руке, и смотрел на инструменты, которые когда-то были продолжением моих пальцев. Других пальцев. Те были длиннее, сильнее, с отметинами от работы с кислотами и паяльником.

А потом я увидел его.

Око Скитальца лежало на верхней полке, в дальнем углу, на квадрате черного бархата. Маленькое, с ноготок мизинца. Темное серебро, отполированное до зеркального блеска. Я осторожно поднял его двумя пальцами и поднес к свече.

Закрытый глаз: тонкая, изящная гравировка — линии, которые я наносил сам, резцом номер три, под десятикратной лупой, задерживая для точности дыхание. На обороте — ячейка с кристаллом. Мутноватый кварц, чуть меньше рисового зерна. Двойное кольцо змеи вокруг него. И все это смонтировано на булавке с защитным колпачком.

Кристалл светился. Слабо, едва заметно — тусклым аметистовым мерцанием, как угасающий уголек. Это были последние крохи энергии для поддержания работы, которую он вел три десятилетия без перерыва, без подзарядки, без обслуживания. Вечный двигатель малой мощности — так я назвал его в рабочих записях.

Я прижал артефакт к груди.

Холодный металл лег на кожу — и я почувствовал его. Почувствовал тот самый резонанс, который ни с чем не спутаешь: вибрацию кристалла, настроенного на твою собственную частоту.

Мои пальцы — пальцы Лиса, тонкие, грязные, с обкусанными ногтями — нашли булавку на обороте, нащупали овал из темного серебра и повернули его на девяносто градусов.

Раздался тихий, но отчетливый щелчок.

Режим Покров.

Ощущение пришло не сразу. Сначала я почувствовал легкое покалывание на коже, словно мурашки от холода. Потом меня охватило странное чувство, которое я не мог описать иначе, как «размытие контура». Границы моего тела — четкие, твердые, ощутимые — стали мягче. Не исчезли, но перестали быть… заметными. Как карандашная линия, по которой провели влажным пальцем.

Я поднял руку перед свечой. Рука была на месте. Видимая. Обычная. Но я знал, что для любого наблюдателя она перестала быть интересной. Будь я посторонним, мой взгляд скользил бы по ней, как по безликой стене, как по фонарному столбу — отмечая, но не фиксируя. Теперь она была просто частью фона. Незаметным белым шумом.

Я повернул овал обратно и деактивировал Покров. Покалывание тут же ушло. Границы тела вернулись к привычной четкости.

Я приколол артефакт к внутренней стороне отворота рубахи. Булавка проткнула ткань и защелкнулась. Око легло на кожу — маленькое, плоское, незаметное. Близко к сердцу. Как и положено.

После этого я погасил свечу, замаскировал вход и задвинул плиту. На все — около девяти минут. Быстрее, чем я рассчитывал.

И у меня оставался еще час на Ефима и обратную дорогу.

Глава 12

Я побежал.

И заодно активировал Покров. Чтобы избежать всяких там досадных неприятностей, типа приставучих городовых и бдительных жандармов.

Активировал на ходу, не сбавляя шага. Просто повернул овал. Пальцы нашли булавку под тканью так легко, словно делали это вчера, а не тридцать лет назад. Щелчок. Мурашки. Размытие.

И бежать сразу стало легче. Не физически, конечно. Ноги по-прежнему горели, легкие все так же хрипели, как дырявые мехи. Но никто не оборачивался. Никто не провожал взглядом грязного мальчишку, который несся по набережной, как ошпаренный. Прачки в этот раз не проводили меня озадаченными взглядами. Извозчик на углу не щелкнул вдогонку кнутом. Городовой у моста посмотрел было в мою сторону, но его глаза сразу скользнули мимо, зацепились за витрину лавки напротив, и он отвернулся, рефлекторно поправив фуражку.

Впервые за все время, проведенное в теле Лиса, я чувствовал себя на улице в безопасности. Не в относительной, а в самой что ни на есть настоящей. Той, которую дает не кулак и хитрость, а которой одаривает инструмент, созданный своими руками и подчиненный собственной воле.

Часть Константина Радомирского вернулась ко мне. Маленькая, невзрачная, приколотая к вороту рваной рубахи, но все-таки часть меня прежнего.

Лавка Ефима пряталась в переулке за Апраксиным двором, между скобяной мастерской и заколоченной пивной. Вывески не было — только выцветшая кривая надпись белой краской на притолоке: «Ефимъ. Корни, травы, разное». А под ней низкая, обитая рогожей дверь, с медным колокольчиком.

Я остановился у входа, отдышался, вытер со лба пот и деактивировал Покров. А потом толкнул дверь. Колокольчик издал скрежещущий, чахоточный звук и я шагнул внутрь.

Запах ударил в нос мгновенно: сушеные коренья, пыль, старое дерево, камфора и что-то горьковатое, напоминающее, полынь. Запах, который не менялся десятилетиями, как не менялся и сам Ефим.

Лавка была небольшой — пять шагов в ширину, семь в длину. Полки высились от пола до потолка, заставленные банками, коробками, мешочками и разнообразными свертками. Пучки трав свисали с потолочных балок, словно сталактиты в пещере. Узкий, заставленный весами, гирьками и бумажными кульками прилавок делил лавку пополам.

За прилавком восседал Ефим.

Я помнил его другим: тридцатилетним, поджарым, с цепкими глазами скупщика краденого и тонкими руками аптекаря. Сейчас ему было за шестьдесят. Желтая от табака борода. По-прежнему цепкие, но глубоко запавшие глаза в сетке красных прожилок. Крючковатый нос. Сгорбленный и высохший старик Ефим смахивал на древний корень, забытый кем-то на полке.

Он поднял на меня взгляд. В нем не было ни интереса, ни враждебности. Лишь сонное равнодушие, с которым старый кот смотрит на муху, лениво решая, стоит ли тратить на нее свое время.

— Закрыто, — недовольно пробурчал он.

— Дверь открыта, — напористо возразил я.

— Дверь открыта для свежего воздуха. А лавка закрыта. Иди-ка ты отсюда, мальчик.

Он вернулся к своему занятию и вновь начал копошиться в сушеных корешках, отделяя хорошие от трухлявых. Пальцы — темные, узловатые, с въевшейся под ногти землей — двигались механически, без участия разума.

Я не ушел. Вместо этого — шагнул к прилавку и медленно обвел взглядом лавку. Не как нерешительный покупатель, а как инженер, осматривающий цех. Полки. Банки. Состояние товара. Запахи. Влажность. И кое-что еще.

Дальний правый угол за прилавком, полускрытый пыльной занавеской.