Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Еще шаг. Боль вспыхнула в полную силу — короткая, яркая, как удар иглой в висок. Я покачнулся. Ноги подогнулись.

— Признай меня, — послал я вперед напряженную мысль.

Нет. Не так. Для начала надо успокоиться.

Я закрыл глаза. И впервые с момента переселения в новое тело сознательно, целенаправленно отпустил Лиса. Снял его, как снимают маску, которую носил так долго, что уже начал забывать о лице, скрывающемся под ней. Отодвинул в сторону — осторожно, с уважением, потому что это его тело и его нервы сейчас горели от боли, — и позволил выйти наружу тому, кто был внутри.

Константин Андреевич Радомирский. Граф. Академик. Изобретатель. Создатель этого артефакта. Вот этого самого, что сейчас пытался выжечь мне мозг.

Я начал вспоминать.

Не абстрактно, не как факт из энциклопедии, а телесно, нутром, кончиками пальцев. Вспомнил ночь, когда создавал Око. Подвал. Свечи. Тиски, в которых был зажат овал из темного серебра. Запах канифоли. Тонкий, как паутина, луч эфира, который я направлял через кристалл, вплетая в его структуру свою подпись — уникальную и неповторимую, как отпечаток пальца. Двойное кольцо змеи, кусающей себя за хвост. Мой знак. Моя метка. Мой замок, к которому существовал только один ключ — я сам.

Я предъявил себя. Не словами. Не жестом. Изнутри. Тем глубинным, невербальным уровнем сознания, на котором работает магия, — чистым намерением, чистым осознанием того, кто ты есть на самом деле.

Давление дрогнуло.

Как стена, в которой появилась трещина. Как лед, по которому пошла паутина разломов. Головная боль — мучительная, слепящая — вдруг замерла, перестав бить набатом в виски. Не ушла полностью, но замерла, словно прислушиваясь.

Артефакт узнавал.

Не сразу. Не так просто, как бы мне хотелось. Тело было чужим — молодым, слабым, с другой аурой, другой плотностью эфирного поля. Девятая печать Феникса изменила мою подпись — усилила, перестроила, добавила обертонов, которых не было тридцать лет назад. Для артефакта это было, словно услышать знакомый голос, но с другим тембром и акцентом.

Я стоял неподвижно, закрыв глаза, и чувствовал, как руна на обороте Ока перебирает мою ауру, пробуя на вкус, сравнивая с эталоном, вшитым в кристалл при создании. Секунда. Две. Три.

Давление схлынуло.

Разом. Как вода, которая отступает от берега перед приливом. Головная боль исчезла. Тошнота пропала. Воздух стал обычным, легким, пахнущим пылью и полынью. И все вокруг наполнилось абсолютной, звенящей тишиной.

Я открыл глаза.

И впервые за все время в теле Лиса — впервые с того момента, как очнулся на грязном полу приютской спальни, избитый и раздавленный, — почувствовал, как в носу предательски защипало.

От того, что хоть кто-то в этой новой приютской жизни меня узнал.

Артефакт, созданный моими руками тридцать лет назад, подтвердил неоспоримый факт. Факт, в котором я порой начинал сомневаться.

Я — это я.

Не призрак. Не осколок. Не эхо себя бывшего.

Я все еще Константин Радомирский.

Я вытер лицо рукавом. Грубо, быстро, по-мальчишески. Нет времени на сантименты. Я потратил на бег и на испытание артефактом уже почти сорок пять минут. Оставалось — час пятнадцать. Час пятнадцать на все остальное.

Я быстро полез вниз.

Вход в подвал был там, где и должен — за плитой из песчаника, которую не сдвинуть, не зная секрета. А секрет был прост: плита стояла на гранитном шарнире и поворачивалась вбок, если надавить на правый нижний угол и одновременно приподнять левый. Тридцать лет назад я рассчитал баланс так, чтобы справился один человек, но взрослый и крепкий. Во только тело Лиса не обладало этими качествами.

Я уперся плечом в камень, вцепился пальцами в край и надавил. Плита не шевельнулась. Я надавил сильнее — всем телом, всеми своими жалкими тремя пудами. Мышцы заныли, суставы захрустели. Плита чуть дрогнула — и со скрежетом, от которого свело зубы, поползла вбок, открывая черный прямоугольник лаза.

Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то еще — тонким, минеральным, почти неуловимым. Запах кирпичной пыли и старого камня. Запах времени.

Я протиснулся в лаз, нащупал ногами ступени — они были на месте, скользкие от плесени, но целые — и спустился вниз. Семь ступеней. Я помнил каждую из них.

Темнота была полной. Абсолютной. К такой глаза не привыкают, сколько не старайся. Но мне и не нужны были глаза. Я знал эту комнату наизусть, каждый кирпич, каждый выступ, каждую щель. Четыре шага вперед, два влево, делаем поправку на новое тело. И вот оно. Полка. Нижний ярус. Крайняя слева жестяная коробка с огарками свечей и огнивом.

Я нашел ее на ощупь и открыл. Пальцы коснулись холодного железа кресала, сухого трута, гладкого воска свечных огарков. Все на месте. Тридцать лет — и все на месте.

Высек искру. Со второго удара трут занялся. Я раздул его, поднес к фитилю огарка, и подвал наполнился дрожащим, рыжим светом.

Подняв свечу над головой, я огляделся.

Комната была небольшая — четыре шага в длину, три в ширину. Сводчатый потолок из старого кирпича, покрытый белесыми разводами селитры. Каменный пол — сухой, что удивительно: дренажная канавка, которую я прорубил вдоль стены тридцать лет назад, все еще работала, отводя грунтовые воды в щель фундамента.

Вдоль левой стены — деревянные полки на кованых кронштейнах. Дерево потемнело, но держалось. На полках — ряды стеклянных банок с притертыми пробками. Емкости были покрыты толстым слоем пыли, но выглядели вполне себе целыми. Я узнавал каждую — по форме, по размеру, по цвету содержимого, проступавшего сквозь очищенное от пыли мутное стекло. Ртуть — тяжелая, серебристая, на самом дне. Мышьяк — белый порошок в темной банке. Фосфор — в запаянной склянке с водой, как и положено. Редкие соли — купоросы, квасцы, сурьма. Все герметично.

Вдоль правой стены — верстак. Массивный, из мореного дуба, на котором я когда-то собирал свой первый конденсатор. На верстаке — инструменты, прикрытые промасленной холстиной. Я откинул ее — и увидел то, от чего перехватило дыхание.

Стеклодувные трубки — три штуки, разной длины. Ювелирные щипцы. Набор напильников в кожаном чехле. Пинцеты, большой и малый. Лупа в латунной оправе. И миниатюрный токарный станок с ручным приводом, смонтированный рядом верстаком. Маленький, точный, с латунными направляющими и стальной бабкой.

Я провел пальцем по станине. Под пылью — холодный металл. Ни ржавчины, ни окиси. Я смазал его перед уходом, тридцать лет назад. Густо, щедро, лучшим часовым маслом. Масло давно высохло, но свою задачу выполнило: сталь сохранилась.

Под верстаком два