Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Но я продолжал бежать.

Через еще один мост, мимо очередного городового, который снова меня не заметил. Вдоль Мойки, по Екатерининскому каналу, мимо Сенной — вечерний рынок уже сворачивался, лоточники грузили товар на телеги.

Никодимовский переулок показался из-за поворота, когда мои ноги уже отказывались слушаться. Я перешел на шаг. Оставались последние сто саженей. Деактивировав Покров за углом, чтобы не увидел сторож, я остановился и оперся ладонями о колени. Продышался. Пригладил волосы. Утер пот.

И — спокойным, размеренным шагом послушного воспитанника, возвращающегося с поручения, — подошел к воротам.

Григорий стоял у сторожки и смотрел на меня с неприкрытым раздражением. Это было негодование человека, который был вынужден ждать возвращения приютского оборванца, вместо того, чтобы идти на ужин.

— Два часа без пяти минут, — сказал он, демонстративно сверяясь с часами на стене сторожки. — Еще бы чуть-чуть, и я бы запер ворота.

— Простите, — сказал я. — Далеко ходил. Травы на ближних пустырях уже повыдергали, пришлось идти к Обводному.

Я достал из-за пазухи мешочек с толокнянкой и показал ему. Григорий мельком глянул, фыркнул и записал время возвращения в журнал.

— Иди, — махнул он рукой. — И в следующий раз возвращайся пораньше. Мне тут караулить тебя недосуг.

Я молча кивнул, прошел через ворота и оказался во дворе приюта.

Ворота громко захлопнулись за моей спиной. Это был тот же самый скрип, что и всегда. Но на этот раз он прозвучал иначе. Не как точка в конце предложения, а как жирная и весомая запятая.

За пазухой у меня лежал мешочек с первоклассной толокнянкой, которую не купишь ни на одном петербургском рынке. А под рубахой, у самого сердца, — маленький овал из темного серебра с закрытым глазом, который ждал меня тридцать лет.

И где-то на Васильевском острове, под плитой из песчаника, в сухом кирпичном подвале, мои стосковавшиеся по работе инструменты ждали своего хозяина. Стеклодувные трубки. Ювелирные щипцы. Токарный станок.

Арсенал великого алхимика. Запертый, скрытый, защищенный артефактом, который узнал своего хозяина даже в чужом теле.

Я шел через двор к черному ходу, и впервые с того момента, как очнулся на грязном полу приютской спальни, чувствовал не просто надежду. Чувствовал уверенность.

Константин Радомирский не просто выжил.

Он возвращался.

* * *

Поздний вечер навалился на приют душным летним маревом. После ужина — жидкой каши с хлебом, которую я проглотил, почти не чувствуя вкуса, — я отправился в Сердце.

Тело ныло. Четыре версты туда, четыре обратно для взрослого мужчины, может, и пустяк, но для тощего мальчишки с ослабленным организмом это было испытание на грани. Икры горели, колени подрагивали при каждом шаге. Но усталость эта была правильной. Честной. Не той пустой изнуряющей слабостью, что преследовала меня первые дни в этом теле, совсем нет. Это была усталость человека, который сделал сегодня очень важное дело.

Я коснулся рубахи на груди. Око Скитальца было там, где я его приколол: на изнанке ткани, прямо над сердцем. Чуть тёплое. Спокойное. Моё.

Мышь, Тим и Костыль уже ждали меня за амбаром.

В лаборатории горела единственная лучина. Но даже этот скудный огонёк превращал наше убежище в нечто большее, чем просто яма под дощатым навесом. На улице еще было относительно светло, но маленький светильник зажигали скорее для комфорта, чем по необходимости. Едва заметные тени плясали по стенам, по полкам с банками, по аккуратно разложенным инструментам.

Команда сидела полукругом. Мышь — на березовом полене, подобрав под себя худые ноги. Тим — на корточках у самовара, машинально поглаживая его медный бок, словно разжиревшего кота. Костыль устроился на ворохе соломы, вытянув больную ногу, и смотрел на меня со спокойным сосредоточением.

Они всегда ждали молча. Не торопили, не задавали лишних вопросов. За эти дни я приучил их к простому правилу: если Лис молчит, значит, думает. Если думает, значит, скоро скажет что-то важное.

— Две задачи на вечер, — деловито начал я, опуская на верстак мешочек с толокнянкой. — Первая: готовим целебный отвар для кучера Афанасия. Того самого, которому стало плохо во дворе. Вторая: делаем успокоительный чайный сбор для настоятеля.

Костыль чуть приподнял бровь. Мышь переглянулась с Тимом. Я понимал их реакцию. Настоятель — это власть. Настоятель — это человек, от которого зависит, будут ли тебя бить чаще или совсем перестанут, получишь ли ты добавку каши или останешься голодным. Готовить что-то лично для него — это уже совсем другой уровень.

— Да, — подтвердил я то, что прочитал в их слегка удивленных взглядах. — Именно так. И к обоим заданиям мы подойдём с абсолютной серьёзностью. Начнём с Афанасия.

Я развязал мешочек и высыпал на чистую тряпицу горсть толокнянки. Листья были отменные: плотные, тёмно-зелёные, с характерным матовым блеском. Ефим не поскупился.

— Смотрите, — я взял один лист, размял между пальцами, поднёс поближе. — Толокнянка. В народе зовут «медвежьи ушки». Это наш главный боец. Она делает две вещи: убивает заразу в мочевых путях и гонит воду. Когда у человека камни в почках или песок, всё внутри воспаляется, отекает, болит. Толокнянка снимает это воспаление и промывает протоки, как вода промывает замусоренную канаву.

Мышь наклонилась ближе, принюхиваясь. Её глаза блестели в свете свечи. Это был тот самый живой, цепкий интерес, который я заметил в ней ещё в первые дни нашего знакомства. Не просто любопытство, а жажда знания. Весьма редкое и ценное качество.

— Две части толокнянки, — продолжил я. — Это основа. Дальше идет спорыш.

Мышь, не дожидаясь указаний, потянулась к полке и достала свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернула его с гордостью, которую даже не пыталась скрыть.

— Вот, — сказала она тихо. — Сама насобирала. У забора, за дровяным складом.

Спорыш был хорош. Не идеален, поскольку был собран чуть поздновато, стебли к этому моменту слегка огрубели, но для наших целей вполне годился. Я одобрительно кивнул.

— Отличная работа, Мышь. Спорыш поможет избавиться от камней. Он не растворяет их напрямую, но меняет состав мочи так, что мелкие фрагменты и песок перестают цепляться за стенки и выходят с водой. Кладем две части спорыша.

— А если камень большой? — спросил Костыль. Он всегда задавал правильные вопросы.

— Тогда отвар не поможет. Тогда нужен хирург. Но у Афанасия, судя по тому, как он корчился и куда отдавала боль, всего