Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

десятилетия. А еще в них — перспективы. Отвар для Афанасия — это демонстрация. Анна Дмитриевна увидит результат: ее старый кучер, последняя живая нить, связывающая ее с погибшим мужем, пойдет на поправку. И она запомнит, что избавление пришло из Никодимовского приюта. Она запомнит настоятеля, который воспитал такого смышленого мальчика. И что самое главное, она запомнит самого мальчика. Пусть пока смутно и нечетко, но запомнит.

А мешочек с чайным сбором — это другое. Это личное. Это плата за покровительство, за новый статус, за свободу, за право выходить за ворота. Настоятель каждый вечер будет заваривать этот сбор, и каждый вечер он будет вспоминать, кто его приготовил. Зависимость, выращенная из благодарности, — самая прочная из зависимостей.

Две простенькие вещицы на столе. Два сложных узла в паутине, которую я плету.

Я повернулся. Прокопий стоял у двери, скрестив руки на груди и делая вид, что рассматривает иконы в углу. Но я-то знал, что он следил за каждым моим движением. Это была профессиональная привычка хорошего сторожа.

— Все, — произнес я ровным голосом. — Отвар и чайный сбор для отца настоятеля. Как было велено.

Прокопий кивнул и указал мне головой на выход.

— Ступай, — тихо проговорил он. И, помедлив, добавил: — Аккуратнее на лестнице. Третья ступенька сверху шатается.

Я мельком взглянул на него. Предупреждение о скрипучей ступеньке, вроде бы сущая мелочь, ерунда. Но это только на первый взгляд. На самом же деле это была первая фраза от абсолютно постороннего работника приюта, обращенная ко мне не как к безымянной приютской шавке, а как к человеку, которому следует подсказать дорогу.

— Благодарю, — откликнулся я.

Прокопий ничего не ответил. Он уже вновь сидел на своем табурете и готовился досматривать прерванный сон.

Третью ступеньку сверху я перешагнул. А по остальным на этот раз прошелся без опаски, как полноправный член приютского коллектива.

Обратно я шел не торопясь. Все дела на сегодня были закончены, и у меня выдалась редкая минутка покоя, когда тебя уже ничто не подгоняет.

Общая спальня встретила меня духотой и тяжелым дыханием двадцати с лишним подростков. Тусклый свет масляной плошки едва позволял различить ряды коек. Я нашел свою практически наощупь.

Усевшись на край, я тихо стянул башмаки. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубахи и коснулся пальцами Ока Скитальца. Артефакт отозвался едва ощутимым теплом.

Я лег на кровать и уставился в потолок.

Темнота. Дыхание соседей. Скрип дерева. Далекий собачий лай. Мир замер, и в этой паузе, наконец-то, можно было подумать. Подвести итоги.

Утром я впервые свободно вышел из ворот приюта. С грандиозными планами и пустыми карманами.

Вечером же вернулся с мешком первосортной толокнянки, добытой у Ефима. А также с артефактом на груди, способным скрыть меня от чужих глаз и защитить любое тайное место от непрошеных гостей.

Совсем недавно я был никем. Бесправный сирота в теле, которое едва держалось на ногах. Без имени, без денег, без связей.

А сегодня у меня есть ресурсы, инструменты, союзники и покровители. Но вместе с ними и обязательства.

Перед Мышью, которая верит мне без оглядки. Перед Тимом, который следует за мной, потому что впервые в жизни кто-то сказал ему, что он нужен. Перед Костылем, который видит дальше и глубже, чем показывает, и молча несет свою часть ноши. Перед Кирпичом, который ставит на меня в опасной игре и рискует шкурой ради нашего союза. И даже перед настоятелем. Ибо слово есть слово, даже если оно дано из корыстных побуждений.

Глава 15

Есть такое состояние, когда механизм, собранный тобою из ржавых шестерёнок и гнутых спиц, вдруг начинает работать самостоятельно. Без помощи и постоянного контроля.

Именно это я чувствовал, оглядываясь на еще одну прошедшую неделю.

Семь дней. Всего семь дней с того момента, как я, задыхаясь и хромая, ввалился обратно в приют с мешком толокнянки за пазухой и серебряной брошью на изнанке рубахи. Но за этот вроде бы совсем короткий срок моя маленькая империя успела пережить то, что в прошлой жизни я назвал бы фазой управляемой консолидации.

С одной весомой поправкой: тогда на это уходили месяцы.

Впрочем, тогда я не был загнанным в угол голодным подростком, у которого каждый час на счету.

Производство встало на поток. С распределением ролей, с контролем качества, с ритмом, который мои люди выдерживали уже без моих понуканий.

Мышь. Если бы мне три недели назад кто-то сказал, что эта тощая, забитая девчонка с вечно опущенными глазами станет моим главным технологом-снабженцем, я бы рассмеялся ему в лицо. Впрочем, уже через несколько дней после старта работы нашей лаборатории, я начал замечать в Мыши ту особенную сосредоточенность, которая отличает одаренных алхимиков от всех остальных ремесленников этого профиля. Она не просто освоила искусство составления сборов. Она его присвоила. Сделала своим.

Я наблюдал за ней вчера утром, когда она готовила очередную партию детских пилюль. Её пальцы двигались с четкостью, которой позавидовал бы иной провизор на Невском. Три щепоти ромашки. Две — мяты. Одна — липового цвета. Мышь отмеряла их с идеальной точностью. Она даже придумала собственную систему: раскладывала травы в глиняные плошки по порядку, слева направо, и брала щепоти строго определённым жестом: большим и указательным пальцем для ромашки, тремя пальцами для мяты, всей пятерней для липы. Когда я спросил, в чем суть ее метода, она посмотрела на меня с тем серьёзным, немного обиженным выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда ей казалось, что я сомневаюсь в её работе.

— Да просто уже руку набила, — ответила она. И немного расстроенно добавила: — Хочешь перепроверить пропорции?

Конечно же, я отказался. Потому что это был ответ не ребёнка, а начинающего мастера. Мышечная память, как инструмент дозирования — в условиях отсутствия точных весов это было не прихотью, а необходимостью. И Мышь отлично справлялась с этой задачей.

Её сборы для детских пилюль я негласно принял за эталон. Когда я проверял последнюю партию, растирая горошину между пальцами, нюхая и пробуя на кончик языка, то не ощутил никакой разницы между её работой и тем, что получалось у меня самого. А в некоторых случаях её пропорции оказывались даже чуть лучше моих. Слегка мягче и гармоничнее.

Тим и Костыль были другой стороной процесса. Если Мышь являлась художником, то эти двое стали моими заводскими рабочими. Надёжными, точными, незаменимыми.

Тим нашёл своё призвание в контроле температуры и времени. Он не обладал ни интуицией Мыши,