Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

ни ловкими пальцами Костыля, но у него было кое-что более ценное: терпение. Бесконечное, железное, монашеское терпение. Он мог часами сидеть у огня, подкладывая щепку за щепкой, следя за тем, чтобы пламя не вспыхивало слишком жарко и не угасало. Он выучил все мои знаки, к примеру, как я показывал ладонью «чуть жарче» или «убавь», и реагировал мгновенно, без слов. За эту неделю я ни разу не поймал его на ошибке.

Костыль. Грубоватый, замкнутый в себе парень. Однако, когда дело касалось производства, он преображался. Его умелые руки и тонкие пальцы творили чудеса. Он перемешивал густую массу для пилюль с методичностью, которая меня удивляла. Когда я первый раз объяснил ему технологию процесса, он кивнул и больше не переспрашивал. Просто делал свое дело. Его замес получался плотным и однородным, без комков и пузырей.

Вместе Тим и Костыль работали как часы. Именно так. Тим — маятник, задающий ритм. Костыль — шестерня, передающая усилие. Их работа была слаженной, молчаливой и безупречной.

А что же тогда я?

А я отходил в сторону. Шаг за шагом, день за днём отпуская рычаги управления, которые до этого держал под полным своим контролем.

Это было непросто. Для человека, привыкшего контролировать каждый аспект своих операций, делегирование полномочий всегда дается тяжело. Если честно, Константин Радомирский в этом плане был довольно скверным руководителем. Он доверял только себе. Проверял каждую пайку, каждый шов, каждую каплю реактива. И именно поэтому его мастерская никогда не выходила за пределы одного человека.

Но в изменившихся обстоятельствах мне пришлось учиться на своих собственных ошибках.

Теперь я выступал в роли, которую сам для себя определил: главный технолог, контролёр качества и стратег. Я проверял каждую готовую партию на ощупь, на запах, на вкус. Я корректировал рецептуры, когда менялось сырьё: одна партия ромашки могла быть суше другой, и это требовало поправки в количестве мёда. Я решал нестандартные задачи. Например, когда выяснилось, что хмель, принесённый подручными Мыши с последней вылазки, оказался слишком влажным и начал плесневеть, я придумал, как спасти половину запаса, перебрав и подсушив шишки на тёплых кирпичах у печки.

Но рутину: измельчение, замес, формовку, сушку — я отдал команде. И механизм заработал.

Результаты не заставили себя ждать.

Мыло. Наш первенец. Продукт, с которого всё началось. К исходу второй недели мыло стало стабильным и надёжным источником дохода.

Кирпич отладил сеть сбыта в портовой слободе до состояния, которое я бы назвал швейцарской точностью. Два раза в неделю, по средам и субботам, его бегунки — мальчишки помладше, которым он платил по полкопейки за ходку — относили завёрнутые в тряпицу бруски в три постоянных точки: прачечную вдовы Марфы, артель грузчиков на Галерной и трактир «Якорь» у Калинкина моста. Спрос был устойчив. Наше мыло знали, к нему привыкли и самое главное — его ждали.

Первые, пусть и небольшие, но регулярные денежные доходы потекли в кассу нашего предприятия. Медные копейки. Пятаки. Изредка — гривенники. Они копились там, как зёрна в амбаре, обещая будущий урожай.

Но настоящим хитом стали не бруски мыла.

Пилюли «Крепкий сон» взорвали наш маленький рынок.

Все началось, как и было задумано, с приюта. Первые горошины я раздал бесплатно, на пробу. Они ушли четверым сиротам, которых выбрали мои помощники.

Через два дня ко мне пришли ещё шестеро. Через четыре возле нашей общей спальни, где я теперь официально принимал в послеобеденные часы, выстроилась очередь.

Внутри приюта я не брал за пилюли денег. Здесь работал бартер: чистая тряпица для перевязки — одна горошина. Горсть сухарей — две. Услуга: постоять на стрёме, пронести что-то мимо дежурного — три. Мелкий предмет: иголка, моток ниток, огарок свечи — по договорённости.

Система работала безупречно. Пилюли стали внутренней валютой приюта, потеснив даже хлебные корки и кусочки сахара. Их обменивали, ими расплачивались за мелкие услуги, их копили. Мальчишка из соседнего барака по кличке Воробей, который раньше дрался за каждый ломоть хлеба, теперь предпочитал заработать горошину, помогая Тиму таскать дрова и воду.

Лояльность. Вот что я покупал здесь на самом деле. Не тряпицы и не сухари, а лояльность.

Но всё это было лишь прелюдией. Настоящие деньги начались через несколько дней после того, как Кирпич вынес первые пробные партии за ворота.

Он сделал это осторожно, как я и просил. Первые взрослые горошины Кирпич дал самым проверенным клиентам. Тем самым грузчикам и мастеровым, которые уже покупали наше мыло и знали, что товар от Кирпича — надёжный и проверенный.

Отзывы пришли через два дня. Сказать, что они были восторженные — ничего не сказать. Один портовый грузчик, здоровенный мужик с перебитым носом, которого все звали Бугор, передал через бегунка послание на словах: «Скажи своему лекарю, что я первый раз за три года спал, как младенец. Сколько хочет, столько заплачу. Только пусть ещё даст».

Вот тут и началось.

Мы не успевали. Физически не успевали готовить новые партии. Спрос рос быстрее, чем мы могли варить, замешивать и формовать. Кирпич приходил ко мне каждый вечер с одним и тем же выражением лица: смесью восторга и досады.

— Лис, — говорил он, понизив голос и придвигаясь ближе, — мне нужно ещё сорок штук к субботе. Сорок! Меня Бугор и его артель за горло берут. А ручищи у Бугра, знаешь какие?

— Сорок не будет, — спокойно отвечал я. — Тридцать. И цена на этот раз будет выше.

Он хотел было возразить, но сдержался и лишь что-то неразборчиво пробурчал себе под нос. Кирпич, при всей его портовой грубости, понимал логику дефицита не хуже любого купца с Гостиного двора. А может, даже и лучше. Он эту логику впитал не из книг, а из жизни, в которой дерутся насмерть за последний кусок хлеба.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Вдвое дороже. Копейка за штуку.

Кирпич прищурился, прикидывая.

— Сметут, — сказал он наконец. — Даже по копейке сметут. Бугор за аптечное снадобье отдаёт полтину серебром. А тут — копейка медью, и спишь лучше, чем от той аптечной дряни. Он сам так сказал.

— Вот и хорошо. Тем, кто берёт помногу, от десяти штук, скидывай копейку с каждого гривенника. Тебе же будет проще одного бегунка послать, чем платить десятерым за доставку разным клиентам. И в итоге все равно экономия выйдет.

Кирпич посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. В его глазах промелькнуло неподдельное уважение.

— Ладно, — подытожил он, хлопнув себя по колену. — По рукам.

К